Монгольский след - Кристиан Гарсен

— Все будет не так, — возражали, подводя черту, Анна-Лора, Пьетро и Шан Цзиньвэй. — Необходимость притормаживать развитие политической системы — выдумка косных олигархов, цепляющихся за свою власть. Необходимо, наоборот, ускорять события — ведь только так история и пишется.

«Вот такая она, настоящая жизнь, — сказал себе Чэнь-Костлявый, жадно наворачивая свои пельмени из пиалы у самого носа. — Жить — значит, сражаться, ввязываться в гущу событий, нащупывать силовые линии реального мира, стараться сделать его лучше — более пригодным для житья. А вовсе не прятаться в тихом углу, вдали от людской суеты, громоздить там напрасные слова, которые никто не прочитает, или безмятежно парить над землей в своих грезах. Я постоянно избегаю внешнего мира, вместо того чтобы встретиться с ним лицом к лицу, и это прискорбно. Я не приспособлен к настоящей жизни», — заключил он уныло.

«Ты прекрасно знаешь, Чэнь Ванлинь, что из всех таких рассуждений получается пустой пшик, — представил он себе приободряющий шепот Шамлаяна-Сопляка, который иногда вмешивался в его сны и, не исключено, в самом деле прошептал эти слова. — Мир твоих сновидений ничуть не менее реален, и ты еще увидишь, что иногда он может быть не менее ужасен, чем мир, который ты считаешь настоящим. У каждого свой дар, и твой не предназначен для политических баталий, вот и всё. Так делай же то, на что больше способен».

Спустя несколько минут Чэнь-Костлявый снова овладел собой, придя к выводу, что каждый должен заниматься тем, что у него лучше получается, и что противиться своей судьбе — напрасная трата времени. «В конце концов, могущественные силы воображения, — сказал он себе, — не однажды повлияли и на культуру, и на политику. В этой области и пролегает мой фронт».

В тот день Чэнь-Костлявый так и не осмелился подойти к столику, за которым спорили молодые люди. Шан Цзиньвэй и оба европейца вскоре посмотрели на свои часы и торопливо встали. По пути к выходу они заметили Чэня и подошли по-дружески поздороваться, извиняясь, что не могут задержаться с ним, потому что переживают за одного своего приятеля, которого собираются судить за распространение листовок, разоблачающих тайные связи между некоторыми правительственными чиновниками и промышленными корпорациями. Ванлинь по-быстрому доел свои пельмени, капусту и утиные лапки, допил свое пиво и вернулся домой, где Чэнь-Кротиха, возвратившаяся раньше, чем предполагалось, уже слушала свою непостижимо пустую музычку, пытаясь при этом найти решение задачам совсем другого рода — бесконечно далеким от политики, но от этого не менее сложным. Ванлинь попросил сестру убавить громкость, она без лишних споров повиновалась. Когда он сообщил, что встретил Шан Цзиньвэя, Анну-Лору и Пьетро, она лишь спросила: «А кто это?» — и даже не оторвала глаз от учебника. Ванлинь не стал ничего объяснять и снова ушел с головой в свою монгольскую фантазию, которая, ему иногда казалось, воздействует на него подобно благотворному лабиринту[28].

IV. Продолжение истории Пагмаджав

Наряду с Сюргюндю-Костяной-Ногой и ее волком Барюком, появляются могущественная тетя Гю с длинным носом, Бархаа-Сикун с шайкой беспризорников, а также сорока, свиноматка и осмотрительный европеец

10

Щербатого шофера звали Байраа. Машину он вел быстро и небрежно, поэтому Пагмаджав часто подташнивало. Она проголосовала с обочины одной их бесчисленных автомобильных троп, пересекающих степь, — в том месте, где, как она точно знала, часто проезжают машины, которые все казались ей одинаковыми, будь то Toyota Land Cruiser с богатым горожанином за рулем, неторопливо ползущий УАЗик, из которого выглядывают туристы с округлившимися глазами, или грузовик, везущий товары в город. Одним из таких грузовиков и управлял Байраа: говорил он мало, вместо этого врубил на полную громкость встроенную магнитолу, в результате Пагмаджав пришлось всю дорогу слушать несуразные песнопения на непонятных языках. Путешествие длилось пять дней. Иногда они останавливались в каком-нибудь запыленном поселке и покупали там сушеное мясо, брикетики лапши быстрого приготовления, чипсы, печенье, заварку для чая, сигареты для Байраа, воду и пиво. Около полудня они молча обедали. Около восьми вечера так же молча ужинали. По ночам спали на жестких сиденьях: он на передних, она на задних. И вот спустя пять дней она оказалась слоняющейся в ночи по какой-то бесхозной территории среди опрокинутых контейнеров для мусора и возводящихся зданий — совершенно позабывшая, что ей тут нужно, изголодавшаяся, заспанная: грузный блуждающий силуэт, выискивающий, где бы прикорнуть. Подходящим показался зазор между двумя ржавыми остовами легковушек. Она прогнала оттуда двух толстых крыс, шаривших в какой-то консервной банке, и улеглась. Кончиками пальцев выгребла из банки и проглотила жалкие остатки чего-то вроде мяса в соусе с комочком жира, что только обострило сосущее чувство в желудке. Однако утомилась она даже сильнее, чем проголодалась, поэтому решила поскорее уснуть. Нащупала рядом какие-то тряпки и сделала себе из них подушку, а позже, когда поднялся предрассветный ветер, еще и импровизированное одеяльце.

Пробудилась она на заре — от щелчка по лицу и визгливого смеха. Торопливо прикрыла лицо ладонями, разлепила глаза и сквозь защитную ширму из сплетенных пальцев увидела бетонные блоки с зияющими в них дырами, уголок серого неба и несколько ухмыляющихся лиц, склонившихся над ней, — одно из них, с разинутым щербатым ртом, возвышалось над другими и принадлежало мальчишке, который стоял выпрямившись и придерживал рукой маленький мягкий писюн, окропляя струйками мочи ее волосы и плечи. Она живо вскочила на ноги.

— Сукин ты сын, чего ты тут сцышь на меня, маленькая ты дрянь? — заорала она. — Я смешаю с дерьмом твоих предков!

Тот со смехом отпрыгнул назад, спрятал свой членик в рваные штаны и показал ей фигу. Другие тоже отхлынули, не переставая смеяться. Это была шайка беспризорников — примерно того же возраста, что Шамлаян и Бауаа.

— Крысы вонючие, — буркнула она с угрожающим видом, вытирая лицо. — Сейчас как брошусь на вас и заживо съем!

— А, так ты любительница крыс? — спросил тот, что обмочил ее. — Тогда ты ничего лучшего и не заслуживаешь, как ночевать на улице!

И он принялся распевать:

К свиноматке лезут крысы —

Крысы-хромоножки.

К свиноматке липнут крысы,

Хоть им страшно кошки…

Песенку тут же подхватили остальные:

Разлеглась на дне канавы

Свиноматка, свиноматка!

Пусть лежит на дне канавы —

Мы насцым на свиноматку.

Пагмаджав притворилась, что сейчас ринется на них, и те бросились