Желанная страна - Харпер Ли

Она мысленно вернулась к Генри и буравила регента взглядом до конца службы. Джин-Луиза решила, что Генри не повредился умом, а просто устал, но, несмотря на все усилия по обузданию негативных эмоций, чувствовала, что удивление перерастает в возмущение и недовольство. Как он посмел менять ритм? Он что, пытается вернуть их в лоно «материнской» англиканской церкви? Что он здесь вытворяет? Прислушайся Джин-Луиза к голосу разума, она поняла бы, что Генри Хаккетт, шесть дней в неделю работавший на складе хлопка от звонка до звонка, вряд ли имел вкус к ритуальным тонкостям. Все его побуждения были чисты. Тем не менее Джин-Луиза считала, что он ступил на зыбкую почву или вообще потерял ее под ногами, потому что методизм, как известно, в первую очередь полагается на добрые дела прихожан, а не теологические изыски.

Священник прочитал молитву благословения и направился к двери. В этот момент Джин-Луиза подошла к Генри, задержавшемуся, чтобы закрыть окна. Она заметила, что ее опередили, – Генри беседовал с высоким молодым человеком, чье лицо выдавало родство с семейством Уэйдов, а фигура говорила о значительном влиянии семейства Талбертов. Как и можно было ожидать, юношу звали Талберт Уэйд. Джин-Луиза видела его последний раз, когда он был еще ребенком.

– …не должны так делать, мистер Хаккетт, – говорил Талберт. – Ведь мы методисты.

Джин-Луиза выслушала доводы юноши. Они были разумны. Генри остановил его и представил их друг другу.

– Молодой человек, – сказала Джин-Луиза, – вы либо посещали церковь в Англии, либо очень внимательно смотрели коронацию по телевизору. Что из двух?

– И то, и другое, – ответил он с довольной улыбкой.

– Генри, в чем дело? – спросила она.

Регент воздел руки, словно заранее отгораживался от упреков.

– Нас так учили на слете имени Чарльза Уэсли[31].

– И вы покорно согласились? Кто вас так учил?

– Преподаватель музыки из Нью-Джерси. Он объяснил нам, что церковную музыку на Юге исполняют неправильно.

– Даже так?

– Да.

– И что же у нас не так?

– Он сказал, что на мотив, на который мы поем почти все гимны, с тем же успехом можно петь: «Мы засунем хоботок прямо в ангельский поток сделать милости глоток». Он сказал, что церковное право должно наложить запрет на Фанни Кросби[32] и что «Твердыня вечная»[33] – мерзость перед ликом Господним.

– Неужели?

– Он посоветовал оживить Славословие.

– Оживить? Это как?

– Так, как мы пели сегодня.

Джин-Луиза опустилась на переднюю скамью. «Видимо, нашим братьям по вере северянам мало козней Верховного суда, теперь они пытаются переделать наши гимны», – подумала она.

– Он предложил выбросить южные гимны и разучить вместо них что-нибудь другое, – продолжал Генри. – Но те, что он назвал, мне не понравились, они вообще не имеют мелодии.

– Южные гимны? Послушайте, давайте разберемся. То есть он хочет, чтобы мы пели Славословие слово в слово, как это делают в англиканской церкви, но тут же делает разворот на сто восемьдесят градусов и предлагает выбросить «Останься со мной»[34]?

– Именно.

– Это же Лит!.. А как насчет «Взираю я на дивный крест»[35]?

– Он дал нам список. Кажется, этот гимн в него тоже включен.

– Он дал вам список?! Я полагаю, в нем есть и «Вперед, солдаты Христа»[36]?

– Стоят первой строкой.

– Г.Ф. Лит, Исаак Уоттс, Уильям Баринг-Гулд… – Джин-Луиза позволила себе роскошь протянуть последнее имя с типичным выговором Мейкомба – удлиняя «а» и «и» и делая паузы между слогами. Звуки ласкали слух. – Генри, все они англичане до мозга костей. И он хочет, чтобы мы всех их выбросили, но в то же время пели Славословие на манер Вестминстерского аббатства? Вот что я вам скажу…

Джин-Луиза посмотрела на согласно кивающего Генри и Талберта Уэйда, все это время стоявшего так тихо, что она забыла о его присутствии.

– Ваш преподаватель – сноб, Генри. Это ясно как Божий день.

– Чистоплюй. Похоже на то.

– И вы собираетесь следовать этой чепухе?

– Что вы! Нет. Я решил всего лишь попробовать, чтобы лишний раз убедиться в том, что заподозрил с самого начала. Приход ни за что к этому не привыкнет. Кроме того, мне больше нравятся старые гимны.

– Мне тоже, Генри.

Джин-Луиза встала, чтобы покинуть церковь.

– Ну что ж, до свидания. Увидимся в это же время в следующем году. Я уезжаю в пятницу.

Они пожали друг другу руки и обменялись ласковыми прощальными фразами. Джин-Луиза кивнула Талберту и дошла до середины церковного двора, когда заметила, что юноша следует за ней по пятам.

– Вас подвезти? – спросила она.

– Спасибо. У меня есть машина.

Сев за руль, она обратила внимание, что парень по-прежнему топчется рядом. Он был симпатичный и соединял в себе все лучшие черты Талбертов и Уэйдов. На вид она дала бы ему двадцать один.

– Можно заглянуть к вам после обеда? – спросил он.

– Конечно, – ответила она, о чем тут же пожалела. Дней для игры в гольф оставалось мало, и ей не хотелось жертвовать послеобеденным субботним распорядком ради развлечения зеленых юнцов. Джин-Луиза взглянула на юношу с несколько мрачным выражением. Наверняка в голове одна Европа. Парень выглядел подозрительно – как человек, только что вернувшийся из турпоездки и по дороге домой прикупивший костюм от братьев Брукс. Явно не дурак, но, скорее всего, только что вылупился из сонной скорлупы отроческих лет, достигнув возраста горячечного оживления, в котором юноши исследуют все человеческие эмоции без разбору и аккуратно наклеивают на них ярлыки. Он будет дерзок, убийственно прям в суждениях, надоедлив, а ей придется грубить.

Талберт почувствовал ее скрытое раздражение.

– Я не помешаю вашим послеобеденным планам?

– Разумеется, нет. Вы ведь пьете кофе? Вот и хорошо.

Джин-Луиза поехала домой. Отец и сестра проводили выходные в Мобиле, и в доме она была одна. Пообедав за кухонным столом, Джин-Луиза переоделась в слаксы, окончательно испортила себе настроение мрачными мыслями и только было плюхнулась в шезлонг на веранде, как зазвонил дверной звонок.

Талберт не терял времени. Он поздоровался с редкой для молодых людей Мейкомба уверенностью. Его манеры были столь же просты и грациозны, как и его размашистая походка. Тревога Джин-Луизы немного улеглась, но тут же вспыхнула с новой силой: парень, возможно, был неизлечимо влюблен в себя.

– Я думал,