Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

Станиславовна за нее вступилась, было Муре решительно непонятно, а почему ее поддержал председатель… Хотелось бы верить, что вспомнил Гавроша и пряники, но вероятнее, просто испугался Карповой. Должность у нее официально была невеликая, но как живая легенда и валькирия революции, Розалия Станиславовна открывала двери ногой в любые кабинеты. И боевые товарищи ее огненных лет теперь сидели на самом верху, в ЦК.

– Вот и славно, – подытожила Карпова и кивнула Муре, у которой ноги тряслись от изумления, что отделалась всего лишь «на вид». Не исключением, даже не выговором, фантастика просто!

– Прежде чем перейти к следующему вопросу, давайте проветрим, – сказала Карпова, – а то накурили так, что голова не работает. Пятнадцать минут перерыв.

Она быстро подошла к двери и распахнула ее.

Мура вышла в приемную и жалобно улыбнулась морячку, дядечке с портфелем и псевдоиностранцу. Ей было неловко, что так долго решался ее вопрос, а отделалась она всего лишь «на вид». Теперь, наверное, бюро отыграется на этих людях, влепит им максимально суровое наказание.

– Перекур, товарищи, – объявила Розалия Станиславовна, выходя вслед за Мурой.

Мура обернулась, чтобы поблагодарить Карпову и распрощаться, но та вдруг решительно взяла ее за локоть и повела к черной лестнице.

– Пойдем на улице постоим, подышим.

Мура повиновалась.

Без пальто стоять на черном крыльце с рассыпающимися от старости ступенями было холодно, но очень хорошо после душного кабинета. Глядя в таинственную даль сумерек, расцвеченную желтыми, как одуванчики, фонарями, не хотелось верить, что все эти «на вид», враги и борьба с ними существуют в реальности, а не являются коллективной галлюцинацией.

Карпова молча протянула ей пачку папирос, в которой сиротливо перекатывались, шелестя бумажными мундштуками и рассыпая табак, последние три штуки.

– Бери, бери, – сказала Розалия Станиславовна, – в меня сегодня больше не полезет.

Мура послушалась. Карпова щелкнула огромной медной зажигалкой. Пламя поднялось высоко, едва не опалив Муре брови.

– Аккуратнее, – бросила Карпова и закурила сама, по-солдатски примяв бумажный мундштук.

– Спасибо, Розалия Станиславовна, – промямлила Мура.

– А! – та махнула рукой, и с огонька папиросы посыпались искры. – Учти, что это последний раз. Больше я ничем тебе не смогу помочь. Кончилось наше время.

– Простите?

– Кончилось, кончилось. Мне-то ладно, я жизнь прожила, а ты молодая, тебя жалко. Самый лучший возраст для работы, но не сможешь ты вместе с этими крючкотворами и доносчиками.

Мура пожала плечами.

– Не сможешь, – повторила Карпова, – и они это знают и сожрут тебя при первом же случае.

– Ничего, поборемся.

– Ну-ну, – Карпова сухо и коротко рассмеялась, – ну-ну! Маяковского, что ли, не читала? Единица – ноль, единица – вздор!

Мура улыбнулась:

– И то правда.

– Главное, бюрократия кругом адова! На любой микроскопический вопрос тысяча решений-постановлений и миллион подписей, так что для новых бумажек лес не успевает вырастать. И лишь в одной отрасли все идет как по маслу, без задержек – в уничтожении людей. Тут ни малейших проволочек. Исключить из партии – пожалуйста, расстрелять – сию секунду! Вот бы сапоги так споро тачали…

С этими словами Розалия Станиславовна выставила носочек изрядно стоптанного ботиночка, такого ношеного, что даже нельзя было сразу догадаться, какого он цвета.

Не зная, что тут можно сказать, Мура молча затянулась и смотрела, как дым исчезает в небе, синем, как ободок фарфоровой тарелки.

– Учти еще, что больше ты за своим дореволюционным партстажем и боевыми заслугами не спрячешься, – сказала Карпова негромко, – так, для красного словца это еще работает, а по сути только во вред тебе пойдет.

– Как это?

– А вот так это. Кому нужен твой партстаж, когда все знают, что революцию делал один товарищ Сталин, а остальные только вставляли ему палки в колеса да говорили под руку? – Розалия Станиславовна коротко и сухо рассмеялась. – Новое поколение приходит, жадное, беспринципное, зачем им делиться с тобой властью, когда можно тебя просто уничтожить? Толково, конечно, придумано, но не понимают, дураки несчастные, что иммунитета от доноса нет ни у кого, и когда напишут на них самих, то за них тоже никто не заступится.

– Я все-таки надеюсь… – начала Мура, но Карпова отмахнулась и достала из кармана изящные золотые часики.

– О, перекур-то уже кончился! Все, Мура, иди! Мотай на ус и делай выводы.

Мура плелась домой во власти совершенно противоположных чувств. Точнее, ее мучила разница между тем, что она должна бы испытывать, и тем, что испытывала на самом деле. Сейчас ей следовало бы радоваться, как подсудимому, которого оправдали в самый последний момент и вместо эшафота отпустили на все четыре стороны, но радость возвращения к жизни омрачало сознание, что идти особенно некуда, а плаха не убрана, и палач ждет.

Карпова ясно сказала, что это не оправдание, а отсрочка.

Ах, если бы просто исключили из партии и забыли про нее! Она бы пошла… А собственно, куда? Не так-то много она умела делать настолько хорошо, чтобы люди за это ей платили. Разве что инструктором в школу верховой езды? Там профессиональные тренеры, для самоучек места нет. Снова кастеляншей? Работа не слишком сложная, но за много лет она и ее подзабыла. В техникум на старости лет или в домашние хозяйки податься? Очень сомнительно, что Виктор придет в восторг от перспективы содержать жену… Впрочем, это все пустые мечты. Исключенный из партии – это изгой, социальный мертвец.

Мура вдруг засмеялась, кажется, напугав шедшую навстречу молодую маму с ребенком лет пяти. «Прогрессивный строй, а порядки даже не как при феодализме или там рабовладении, а как при первобытно-общинном, – веселилась она, жалея, что нельзя произнести это вслух, – изгоняют тебя из племени, и все. Скитайся по лесу и жди, когда волк сожрет».

Впрочем, этот коротенький всполох веселья быстро потух под гнетом тяжелых предчувствий. С одной стороны, бюро, вынеся такой мягкий приговор, скорее всего, постесняется направить материал в НКВД, чтобы самим не заработать статью. С другой – этот донос явно не последний. И там уж райкомовцы отыграются на Муре за проявленную слабость. С третьей стороны, Елена Егоровна, не добившись желаемого результата (если она автор доноса, что весьма вероятно, но не точно), вполне может написать новую бумагу, но уже в обком. На что на что, а на это ума хватит. Черт возьми, но неужели тем, кто придумал эту систему, самим не страшно? И ужас не только в том, что иммунитета нет и змея кусает собственный хвост, а что по доносам дураков и подлецов убирают умных и порядочных. И кто тогда будет лечить, учить, строить? Остальное все делать? Умных голов хватает в Советском Союзе,