Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

Вздохнув, Мура улеглась поудобнее, и тут обнаружилось, что этот длинный, до отказа наполненный событиями и переживаниями день никак не хочет кончаться. Сон не шел. Не наступало даже блаженной полудремы, Мура чувствовала себя бодрой, как утром.

Поворочавшись немного и посчитав овец, она вдруг сообразила, что последний раз ела в час дня, а с тех пор во рту не было ни крошки, если не считать крошек табака от жуткой папиросы Розалии Станиславовны. Мура облачилась в халатик и побрела на кухню. Сытый желудок – лучшее снотворное.

Только попить в тишине чаю с хлебом ей не удалось. Возле подоконника примостились Воиновы и при свете тяжелой, вкатывающейся почти в самую форточку зеленой луны пили водку.

– Простите, что помешала, – пробормотала Мура и хотела ретироваться, но Константин Георгиевич быстро встал и пододвинул к подоконнику табурет.

– Садитесь с нами, Мария Степановна.

Вскочила и Элеонора, достала из буфета третью стопку и с тяжелым стуком поставила на подоконник, где кроме бутылки была еще маленькая тарелочка с кусочками черного хлеба и тончайше, до прозрачности, нарезанным луком.

Мура покорно села, не исключая, что все это, и пьянствующие Воиновы, и тревожно-яркая луна, ей только снится.

Константин Георгиевич поставил стопки в ряд и налил всем поровну. «В последнее время я только и делаю, что пью, – вздохнула Мура, – как бы не привыкнуть».

Она протянула свою стопку, но Воиновы не стали с ней чокаться и выпили молча.

– Очень грустный повод у нас, Мария Степановна, – тихо сказал Воинов, – получили сегодня письмо, что нашего старого товарища больше нет в живых.

– Кострова, – еще тише уточнила Элеонора, – вы, наверное, его знали?

Мура почувствовала, как сердце сжалось в тяжелой мутной тоске. Нет, она не знала Кострова лично, но с ним был немного знаком ее отец и очень уважал, а она заочно восхищалась этим выдающимся большевиком.

– Как он умер?

Воинов с женой молча переглянулись, и Муре все стало ясно.

– А жена, Катерина, как? – спросила она, боясь услышать ответ. С товарищем Катериной она была совсем чуть-чуть знакома в те давние времена, когда будущая спутница жизни Кострова носила гимнастерку, курила как паровоз, страстно ратовала за мировую революцию и освобождение женщин и презирала институт брака как отжившую буржуазную рутину.

– Пока здорова, – Элеонора три раза стукнула по подоконнику костяшками пальцев, – едет с дочкой к какой-то родне, но нам не написала куда.

«Или ты не хочешь выдавать мне чужую тайну, – у Муры на глазах выступили слезы, наверное, от лука, которым она закусила водку, – и ей-богу, нельзя тебя за это винить».

– Вот так, Мария Степановна. Что тут скажешь… – Воинов снова наполнил стопки. – Боевой товарищ мой был. С тех пор, как его перевели в Москву, мы редко виделись и писали друг другу только на праздники, но, знаете, как бывает, жизнь разводит людей по разным сторонам Земли, куда и почта, может быть, не ходит, а связь все равно не рвется.

– И меня они оба очень поддерживали, а я так и не поблагодарила, – тихо сказала Элеонора, – скучала по ним, все думала, как-нибудь увидимся… Теперь уж не судьба.

Выпили по второй. Элеонора решительно подвинула к Муре тарелку с хлебом:

– Закусывайте, Мария Степановна. С утра всем нам на работу. Хорошо хоть у Константина Георгиевича завтра не операционный день.

Луна подошла совсем близко к окну и вдруг засияла теплым, уютным светом, как электрическая лампочка.

– Ну это сама знаешь, Леля, – вздохнул Воинов, – с утра не операционный, а через пять минут операционный.

– Да, – вздохнула Элеонора, – безответственно пить посреди недели, но иначе никак нам было не уснуть.

– А вам, Мария Степановна, что не спится? – спросил Воинов с участием, и Мура заметила, как Элеонора украдкой толкнула его в бок, что лезет не в свое дело.

Мура помедлила с ответом. Она еще не решила, стоит ли рассказывать Воиновым о заседании бюро, но если говорить, то лучшего времени и места не придумаешь.

Повисла нежная ночная тишина. Вдруг из крана полилась вода и частой дробью глухо застучала о ноздреватую эмаль раковины. Воинов, поморщившись, встал и прикрутил вентиль до упора. Снова все стихло.

Набрав в грудь побольше воздуха, Мура разрезала эту уютную тишину и рассказала все как есть.

Она подумала, раз Воиновы признались ей, что расстрелянный враг народа Костров был им другом, то имеют право на ответную откровенность.

– Да, плохо, – вздохнула Элеонора и жестом показала мужу, чтобы наполнил стопки, – плохо, что простое человеческое сочувствие теперь не только запрещено, но и непонятно.

– Ладно тебе, не запрещено, – Воинов налил по половинке, – простите, Мария Степановна, что вам из-за меня приходится столько терпеть, но, ей-богу, я никак не думал, что мои слова будут поняты так превратно.

– Крылатое выражение «нам не дано предугадать, как слово наше отзовется» обретает новый смысл, – буркнула Элеонора, – скажите, мы чем-то можем помочь? Как-то загладить, вывести вас из-под удара?

Мура пожала плечами:

– Думаю, что после заступничества Карповой мне пока ничто не угрожает. Главное, вы сидите тихо. Никаких лишних движений. И следите за языком, потому что если за вас возьмутся всерьез, то цепляться будут к каждому слову. Вообще есть мнение, что вы, Константин Георгиевич, не кто иной, как тайный граф.

Переглянувшись, Воиновы засмеялись.

– Ну это, кстати, совершенно не исключено. – Константин Георгиевич поднял стопку, они впервые за сегодняшний вечер чокнулись, и кухня огласилась веселым стеклянным звоном.

Мура выпила и почувствовала, как оживает сердце, закаменевшее от долгого молчания и партийной работы.

– Совершенно не исключено, – повторил Воинов, – я ведь подкидыш, так что в теории могу оказаться кем угодно. Разве что не негром преклонных годов, да и то…

– Вот именно из-за таких шуточек вы и загремите, – мрачно предрекла Мура, – если бы сейчас на моем месте сидела более сознательная гражданка, то уже побежала бы строчить в НКВД о том, что Воинов тайный аристократ.

Элеонора поморщилась:

– Ага, просто заранее, с адской хитростью и прозорливостью новорожденного младенца, предвидел великую Октябрьскую революцию, поэтому сбежал от матери прямо из родильной палаты и спрятался в приюте под видом подкидыша.

– Под каковой личиной успешно скрывался до зрелых лет, чтобы, войдя в силу, начать неистово вредить советской власти, – подхватил Воинов.

– Товарищи, я серьезно вас прошу, будьте осторожны! Не стоит сейчас позволять себе даже такие невинные шутки.

Элеонора улыбнулась:

– И то правда, Мария Степановна, в атмосфере всеобщего страха первым погибает чувство юмора.

– Короче говоря, не расслабляйтесь! Я не знаю и не хочу знать ничего о вашем происхождении, Константин Георгиевич, но, если есть какие-нибудь