Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

– Ты когда же думаешь решительно в Москву? – спросила сестру красивая барыня, – я бы могла приехать проводить тебя на железную дорогу.

– Ах, нет, пожалуйста, – живо возразила Ларина, – ты вдруг приедешь, a меня нет, я еще сама наверно не могу сказать!..

– Как знаешь, – равнодушно уронила та. – Желаю тебе всякого успеха!.. Madame Фирсов, здравствуйте! – милостиво кивнула она, только теперь будто заметив скромную докторшу, бывшую у нее посаженою матерью.

Ta молча поклонилась ей с высоты крыльца.

Сусальцева натянула вожжи, как бы собираясь сейчас уезжать, но вдруг словно вспомнила:

– Григорий Павлыч Юшков здесь или в городе? – спросила она, глядя чрез головы дам на вышедшего из передней на шум экипажа слугу.

Но за него поспешно с загоревшимися глазами ответила Маша:

– Он в городе… A вам нужно его видеть?

– Да, – небрежно выговорила Антонина Дмитриевна, – в тот раз, когда мы ездили с ним, я не успела все ему сказать…

«Вы ездили с ним, когда, зачем?» – чуть не крикнула Маша. – У нее помутилось в глазах, но она удержалась всем напряжением воли, всею проснувшеюся мгновенно в душе ее гордостью. Она даже нашла силу усмехнуться и проговорить, насколько была в состоянии, равнодушным тоном:

– Я ему скажу, что вам нужно его видеть; он, вероятно, поспешит сделать все, что вам угодно.

– Merci, vous etes charmante3! – очаровательно улыбнулась ей еще раз Сусальцева. – Передайте ему, пожалуйста, потому что сегодня я в городе не буду, не увижу его.

Она тронула лошадок своих и укатила, между тем как Ларина направлялась к павильону в саду, где жила она во Всесвятском.

– Машенька, что с вами! – вскликнула испуганно Анфиса Дмитриевна, оставшись на крыльце вдвоем с девушкой и вглядываясь в ее побледневшее, как холст, лицо.

– Вы слышали? Он с нею куда-то ездил… И ничего не сказал, – пропустила Маша сквозь нервно стиснутые зубы.

– Так ведь и врет, может быть, ничего ей не стоит, – старалась успокоить ее Фирсова.

– Нет, погодите… Это было в четверг, когда мама ездила к ней с визитом в Сицкое; ей там сказали, что она уехала в город… Я сейчас узнаю!

Она вскинулась с места, как спугнутая с ветки птица, и побежала в покои матери.

Александра Павловна сидела за письменным столом и своим длинным и крупным английским почерком писала в Москву приятельнице своей Лизавете Ивановне Сретенской, с которою состояла в вечной переписке по разным делам благотворения, на что сердобольная маленькая особа постоянно выпрашивала у нее денег. Пред нею лежало несколько крупных, только что вытребованных ею из конторы ассигнаций, имевших сопровождать письмо; но, заслышав шум дочерних шагов, она торопливо подсунула их под бювар (никто и никогда, по ее правилам, не должен был знать, кому и как она помогает).

– Мама, – вскрикнула с-оника Маша, влетая к ней в кабинет, – два дня тому назад, в четверг, когда ты возвращалась от этой… от Сусальцевых, ты съехалась с Григорием Павловичем, – как бы невольно подчеркнула она это необычайное ей обозначение Юшкова именем его и отчеством, – он ехал из города, и ты пересадила его к себе в коляску и привезла?

– Да, конечно, – ответила Троекурова, глядя на дочь во все глаза.

– Он не говорил тебе, что виделся там с этою госпожой и что они даже ездили куда-то вместе?

У Александры Павловны от тревожного изумления даже вспыхнула краска на лице:

– Нет, Маша, не говорил… Я даже, помню, спросила его, не встретился ли он с нею в городе, потому что мне в Сицком сказали, что она туда уехала, и он отвечал, что нет.

– Значит он солгал… Солгал! – с каким-то неодолимым выражением омерзения выговорила девушка и опустилась разом, будто подкошенная, на кресло против матери.

– Друг мой, что это ты, почем ты знаешь! – пролепетала та, стараясь сохранить все свое хладнокровие и все сильнее волнуясь между тем.

– Она была здесь сейчас, Настасью Дмитриевну привезла обратно и говорила прямо при ней и при Анфисе Дмитриевне, что «в тот раз», в четверг то есть, непременно она куда-то с ним ездила и не успела всего сказать ему, что хотела. Так нельзя при всех лгать… Она говорила правду! И даже спросила еще, дома ли он… чтоб опять с ним куда-нибудь ехать, верно! – со взрывом негодования домолвила Маша.

Александра Павловна растерянно глядела на дочь, не находя ни единого слова в ответ ей, в утешение. Прошло несколько минут в каком-то оцепенелом с обеих сторон молчании. Маша недвижным взглядом уставилась в противоположную стену, на которой висел в большой золотой раме портрет бабушки ее, Лукояновой, и словно так и замерла на нем.

Но вот она внезапно оторвалась от него и, обернувшись к матери чуть-чуть примигивавшими глазами (она ужасно напомнила отца своего в эту минуту), заговорила совершенно спокойным и ровным голосом:

– Вот видишь, мама, тут, может быть, ничего нет дурного; она, может быть, пригласила его поехать с нею в лавки или куда-нибудь, все равно… Но он солгал, мама, понимаешь ты, солгал, и я этого перенести не могу… Ты объяснись с ним или не объяснись, это как знаешь, а я не могу, не могу, я не хочу его видеть!..

– Маша, как же это? – вскликнула Александра Павловна. – Ты сама говоришь, что тут, может быть, ничего нет дурного и какое-нибудь недоразумение вышло, а он, может быть, в рассеянности отвечал мне «нет» вместо «да»… И как же это ты сделаешь, чтобы не «видать» его, когда живем мы в одном доме, и он обедает с нами, и все…

– Мама, как хочешь, – и голос Маши зазвучал тем металлическим оттенком, который еще раз напомнил Троекуровой ее мужа в те редкие мгновения, когда не в силах бывал он сдержать пронимавшего его возбуждения мысли или чувства, – но я сказала, как есть: видеть его теперь я не могу. Пусти меня уехать отсюда!

– Куда это, куда? – совсем перепугалась Александра Павловна.

– Вася давно уже просился у тебя ехать в Саровскую пустынь с Вячеславом Хлодомировичем, и ты обещала ему, только все не решаешься спросить папа, боясь, что это ему не понравится. Я сейчас к папа схожу и скажу, что и мне хочется туда и что с нами поедет Анфиса Дмитриевна, – она, конечно, не откажет, если я попрошу ее… A не то отпусти меня к тетушке Бородиной; она тебе еще на прошлой неделе писала, прося, чтобы я приехала погостить на неделю. Это даже лучше, потому что папа ее любит