Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

Но бедная мать все еще не в состоянии была «сообразить», уяснить себе, насколько «серьезны» были побуждения, вызывавшие это нежданное решение дочери.

– Маша, – заговорила она, слегка заикаясь, – в какое же думаешь ты теперь стать положение с… Гришей?.. Est-ce que tu voudrais rompre avec lui4? – сама, словно испугавшись своей мысли, досказала она шепотом.

– Не знаю, мама, ничего не знаю! – пылко возразила девушка. – Только мне надо успокоится, a не то я Бог знает что сделаю, чувствую!.. Папа не нужно об этом говорить, – будто спохватилась она тут же, – он не как ты, он строже смотрит… Сходи к нему сейчас, мамашечка, и скажи просто, что мне очень хочется к тетушке Бородиной. Поезд отходит на *** в 6 часов 5 минут, я знаю, a у него сегодня в городе присутствие, и он раньше семи оттуда не вернется. Так и прекрасно будет: и мы с ним не встретимся.

«Пожалуй так лучше: она такая цельная, toute d’une pièce5, пусть успокоится, a не то и в самом деле Бог знает на первых порах, что готова сделать», – решила Александра Павловна после видимого долгого колебания, и закрыла свой бювар с начатым письмом.

– Хорошо, – сказала она, – я пойду к твоему отцу. A ты пойди сюда, tête folle6, я тебя поцелую.

Маша прыгнула с места, перебежала мимо стола к матери, пала пред нею на колени и со внезапным рыданием уронила ей голову на грудь.

Слезы ручьем брызнули на это в ответ и у Александры Павловны. Она стремительно захватила обеими руками эту белокурую головку, прижимая ее к себе и целуя эти заплаканные глаза.

– Ну, полно, Машутка, полно, сумасшедшая, – шептала она, – все объяснится, все хорошо будет: грех так отчаиваться… и стыд, Маша.

Маша недаром была дочь своего отца: она вся как-то разом собралась, пришла в себя; по свежим губам ее скользнула улыбка:

– Правда твоя, мамашенька, грешно и стыдно; вот я и тебя, мою святую, довела до слез…

Она вырвала платок из рук матери и стала в свою очередь отирать им глаза ей и страстно целовать их:

– Дай я благословлю тебя, голубка моя мамаша, чтобы тебе легче идти было пред грозного судию, – уже смеялась она, насилуя себя на веселость, – а я тебя тут подожду… И в твои секреты заглядывать не буду, – добавила она, кивнув на бювар.

Александра Павловна невольно усмехнулась, покачала в виде шутливого упрека головой и отправилась на половину мужа.

Он сидел в библиотеке и читал, низко, по обыкновению, склонившись над книгой, со слегка прищуренными глазами.

Он поднял их на входившую жену и тотчас же заметил, как ни старалась казаться она спокойною, следы только что испытанного ею волнения…

– Что такое? – вырвалось у него с невольною тревогой.

Она торопливо усмехнулась:

– Ничего, Борис, решительно ничего… Отчего ты думаешь?

– Мне показалось, что ты…

– Тебе «показалось», именно, ничего нет… Я хотела тебе только сказать, что la cousine Borodline7 очень просила отпустить к ней Машу погостить на несколько дней…

– Да, знаю; ты мне, кажется, еще на прошлой неделе говорила?

– Да… и Маше очень хочется к ней ехать, – не совсем твердым голосом произнесла Александра Павловна.

Он внимательно глянул ей в лицо:

– Давно ли это? Она тогда говорила, что ей «незачем к чужим, когда и дома хорошо».

Она слегка покраснела и ответила с видом беззаботности, плохо ей удававшейся:

– Caprice de jeune fille8, ты знаешь…

– Этого до сих пор в ней не было заметно, – возразил он как бы про себя, задумался и чрез миг спросил опять, – когда же хочет она ехать?

– Сегодня же, Борис; поезд из города отходит в 6 часов 5 минут, – она приедет к Бородиным как раз к вечернему чаю… Анфиса Дмитриевна отвезет ее и вернется с ночным поездом.

– Когда же она объявила тебе о своем желании ехать?

– Сейчас вот приходила ко мне.

Брови Троекурова сжались; он задумался опять, взглядывая от времени до времени на жену, как бы вызывая ее этим немым вопросом на дальнейшее объяснение. Но Александра Павловна молчала, и только краска, то сбегая, то покрывая опять ее щеки, свидетельствовала о том волнении, которое снова охватывало ее всю.

– Это неспроста, не из «каприза», – проговорил наконец Борис Васильевич, – но я не спрашиваю, – живо примолвил он, останавливая движением руки чаемый им ответ жены, – если ты не находишь нужным сказать мне, мне и знать не нужно.

– Борис, милый, – воскликнула встревоженно она, – поверь, что если бы было что-нибудь важное…

Он остановил ее еще раз:

– Разве я этого не знаю, друг мой! – он протянул ей руку и нежно пожал ей захолодевшие пальцы. – Ты должна помнить, что я всегда и во всем верю более инстинктам твоего сердца, чем самым мудрым соображениям… Да и дочери твоей инстинкту верю, – добавил он как-то особенно веско, – скажи ей, чтоб она ехала с Богом, коли рассудила, что ей так надо.

Он усмехнулся и прибавил:

– И даже может не приходить прощаться со мною, если думает, что почему-нибудь ей будет при этом неловко.

Александра Павловна охватила его шею рукой и нежно прижалась губами к его лбу:

– Лучше тебя человека нет на свете, Борис!

XX

Гриша вернулся во Всесвятское часу в восьмом – он пообедал в городе, – и прошел прямо к отцу: состояние его здоровья с некоторых пор, как замечал Гриша, заставляло задумываться Николая Ивановича Фирсова. Он застал у него толстяка-доктора, видимо старавшегося рассеять больного какими-то смехотворными рассказами от чего-то (сын это сейчас же прочел на лице отца), явно тревожившего старика.

Объяснение этого чего-то не замедлило:

– А ты знаешь, – едва вошел он в комнату, обратился к нему Павел Григорьевич, – «райская-то птичка наша», как называл ее покойный Василий…

– Марья Борисовна! – вскликнул с каким-то внезапным предчувствием «несчастия» Гриша.

– Да.

– Что же… она?.. – не был в силах договорить он.

– Улетела.

– Как улетела?

Доктор насилованно (Гриша это чутьем почуял) расхохотался:

– Как взлетают вообще пернатые – взмахнут крыльями и прр!.. Пристала к Александре Павловне графиня Бородина: пришли да пришли твою красавицу погостить ко мне. Той и не хотелось, и откладывала… а тут вдруг решилась, как у них всегда бывает, – возьму, мол, и поеду. И поехала с женой моею на несколько дней. Очень просто.

– Нет, – недоверчиво закачал головой старый моряк, пытливо и с новою тревогой вглядываясь исподлобья в лицо сына, – не так просто, как вы говорите. Прибежала она ко