Гагаи том 1 - Александр Кузьмич Чепижный

— Берегись! — в величайшем смятении крикнул Кондрат, не замечая, как стиснул плечо Маркела. — Берегись, сынок!..

— Отверни, отверни в сторону, — подсказывал Маркел, будто голос его мог быть услышан.

И какова же была их радость, когда самолет в самом деле отвернул, стал забираться ввысь, развернулся, лег на встречный курс.

— Стреляй же, стреляй, — шептал Маркел.

Но стрелял лишь противник.

— На таран наш пошел, — выдохнул Кондрат. — Ух, голова отчаянная. Ты гляди...

— Та помолчь! — сердито, досадливо прикрикнул Маркел, необорачиваясь, нетерпеливым движением сбросив со своего плеча руку Кондрата.

Истребители мчались навстречу с нарастающим ревом. Казалось, неминуемо столкновение. Но в последний момент фашистский пилот бросил машину в пике, при этом успев выпустить прицельную очередь.

— Ах ты, боже мой! — невольно вырвалось у Марии. Она стояла на крыльце и тоже видела, как загорелся самолет с красными звездами на крыльях.

Подбитая машина потянула в степь за байрачек. От нее отделился темный комочек. «Мессершмитт» спикировал на него, выпустил очередь и ушел в сторону Югово.

— Пропал малый, — тяжко выдохнул Кондрат. — Пропал сокол. Если и пуля не задела, — расшибется.

— Геройски дрался, — проговорил Маркел. — Вечная ему память и слава.

Но над падающим летчиком раскрылся парашют.

— Нет, не было ему такой стихии — расшибиться! — возбужденно, радостно воскликнул Кондрат.

Маркел безнадежно махнул рукой.

— А что толку? Небось все одно схватят. Куда ему деваться?

Будто в подтверждение его слов по улице, поднимая пыль, промчались к околице два мотоцикла с колясками, облепленные солдатами.

— Помогай ему, матерь божья и Микола-угодник, — проникновенно сказал Кондрат, всем сердцем желая удачи неизвестному воину. — Може, и пронесет беду? Може, схоронится? Тут абы стемнело скорей. Верно. Маркел?

Маркел молча закивал.

Они еще поговорили, строя предположения — удастся ли летчику скрыться. Потом Кондрат засуетился, заспешил.

— Так я пойду. Покедова, Маркел Игнатыч. Покедова, Мария. Спасибо вам превеликое.

Маркел проводил его до ворот, распрощался. И, уже отойдя от калитки, вдруг окликнул Кондрата:

— А чего приходил, хоть убей, не уразумел.

— Во-во! — подхватил Кондрат, поспешно возвращаясь. — Я ж кажу, шклероз одолел... Хотел я, Маркел Игнатыч, чтоб ты попустил мою старуху. Нет у нее никаких силов землю рыть.

Маркел позвал жену, что-то шепнул ей, и она поспешно ушла в дом. А сам повернулся к Кондрату.

— Это ты мне уже задачу и задал, — сказал ему. — Много таких. Всех не освободишь. Была бы послабей, куда ни шло. Сам же кажешь — здорова.

— То так, — согласился Кондрат. — Токи доканает Ульяну той ров.

Маркел понизил голос:

— Пусть она к Дмитрию Саввичу сходит.

Кондрат посмотрел на него вопросительно.

— Больных не трогают, — пояснил Маркел. Он уже не одному втолковывал эту мысль. И всегда Дмитрий Саввич находил у них болезни. — Може, и у нее какая хворь. Откуда нам знать? — убеждал он Кондрата. — Доктору то лучше ведомо. Только к самому надо итить. К самому...

Вернулась Мария, сунула в руки Кондрата чем-то до половины наполненную наволочку. Кондрат растерянно перевел взгляд на Маркела.

— Держи, — сказал Маркел. — Там немного муки. Пока не отошла вишня, пусть и Ульяна вареников налепит...

Кондрат расчувствовался, двух слов не мог связать. Кое-как поблагодарив, пустился домой, не чуя под собою ног... А тревога о том неизвестном летчике продолжала жить в нем. Он представил на его месте своего Геську, который где-то вот так же дерется с врагом, и ощутил почти физическую боль.

— Щасти тебе, сынок, — пробормотал, как молитву.

38

Он надеялся уйти — летчик со сбитого «ястребка». Но нынче все было против него. И там, в воздухе, когда кончились боеприпасы, и здесь, на земле. Враги нагрянули, едва он успел отстегнуть лямки парашюта. Пришлось залечь в промоине, оставленной на склоне балки потоками весенних-вод и дождевыми ручьями. Отстреливался до последнего патрона...

Связанный стоял пленник перед Фальге, презрительно щурился, слушая переводчицу, А Клара Георгиевна, впервые взглянув на него, ощутила какое-то необъяснимое волнение. Она говорила вслед за комендантом фразу за фразой, о том что герр комендант знает цену мужеству, что он восхищен бесстрашием советского аса, что преклоняется перед его воинским подвигом и как рыцарь уважает рыцарство в противнике.

— Очень лестно, — заговорил задержанный глуховато, с хрипотцой.

Клара Георгиевна вздрогнула. Что-то неуловимо знакомое послышалось в его голосе: интонации, тембр...

— Однако спросите у него, — продолжал летчик, — не теряет ли он рыцарское достоинство, разговаривая со связанным.

Фальге распорядился снять с него веревки.

— Эти неотесанные солдаты... — перевела вслед за ним Клара Георгиевна. — Им недоступно понимание таких тонкостей... Видимо, я не ошибся, назвав вас асом. Вы так молоды, а уже в звании капитана... Но при вас не оказалось документов, и я не знаю, с кем имею честь разговаривать.

— Обойдется, — насмешливо проговорил пленный. — Так и передайте: у меня нет особого желания знакомиться..

Фальге крякнул, закурил.

— Отшень хорошо, — проговорил медленно, угрожающе. И вдруг взвился в крике: — Номер части?! Дислокация?!

— Вот это уже, как говаривал мой батя, иной коленкор. С этого бы и начинал. Да только все равно облизнешься.

Фальге повернулся к переводчице, так как с его знаниями русского языка не смог понять этот ответ. Клара Георгиевна невольно смягчила сарказм, прозвучавший в словах пленного, сказав, что командиры Красной Армии не имеют права разглашать военную тайну.

— Если он рыцарь, должен понимать, что задает дурацкие вопросы, — добавил летчик.

— Отшень хорошо, — повторил Фальге. Кивнул стоящим у двери солдатам, что-то приказал им — коротко и резко. А пленнику сказал: — Сейчас будет это... как оно... — И даже обрадовался, вспомнив: — Крутить рога. — Недобрая улыбка искривила губы Фальге. — Будем подождать, фрау Клара, — самодовольно проговорил он, раскуривая сигарету.

Допрос пленных не входил в обязанности Фальге. Согласно инструкции он должен переправлять задержанных в Югово, где ими занимаются представители абвера. Но Фальге не мог упустить случая показать свою власть. Он знает, что начальство не будет против, если лишний раз «пощекотать» врага. К тому же он физически не выносил смелых людей. Может быть, потому что сам в глубине души был трусом. И для него было высшим удовольствием сломить противника, увидеть в его глазах