Немного удачи - Джейн Смайли

затылок, а потом просто обрезал ветви деревьев. Как говаривал его отец, они были «высотой с лошадь, обладали бычьей силой и упрямством свиньи», но они мешали ему работать на заднем поле. А дело было в том, что в зарослях шириной в пару футов, протянувшихся на четверть мили, повсюду торчали шипы. Если нужно было попасть на заднее поле, приходилось обходить их, потому что через них, понятное дело, пройти было невозможно. Для этой полосы такие деревья были нетипичны. Уолтер слышал, что на юге они встречались чаще. В середине прошлого столетия (когда все американские фермеры намеревались – от мысли о том, до чего это глупо, Уолтер усмехался – в подражание английскому дворянству на протяжении многих поколений ухаживать за своей землей да еще охотиться на лис) установилась мода на подобные живые изгороди. Однако если заменить их колючей проволокой, придется все время следить, чтобы в ограде не было дыр, а если появятся – срочно латать их, чтобы ни одно животное не выскочило. Через живую изгородь из красильной шелковицы никакая скотина не проберется. По правде говоря, никакой зверь в своем уме к ней даже не подойдет. Но эта штука казалась вечной, более вечной, чем амбар и дом, потому что ее посадили еще до их постройки. Наверное, старик Литчфилд, у которого Уолтер купил ферму, выстроил здесь амбар как раз из-за живой изгороди – все-таки на четверть мили меньше забора, за которым надо приглядывать. В результате амбар стоял не там, где предпочел бы его видеть Уолтер. Это была очередная вещь, раздражавшая его на ферме. Впрочем, Розанне дом нравился.

Поразительно, думал Уолтер, затачивая садовые ножницы, как какие-то вещи на ферме, которые тебя вообще не волновали, когда ты ее покупал, – которых ты на самом деле даже не замечал! – по прошествии лет начинают тебя изводить. Когда в первый раз ступаешь на собственную землю, так радуешься ее приобретению, что все кажется прекрасным. Даже совершенным. Но год за годом – а прошло уже шесть лет, шесть раз наступала весна, лето, осень и зима (грязь, жара, нечеловеческая усталость от сбора урожая, снег), – всякие лишние действия начинали действовать на нервы. А все, что шло не так на ферме, требовало дополнительных действий. Именно это и олицетворяла для Уолтера длинная, непроходимая живая изгородь.

И все же Уолтер понимал, что почти не может представить себе иной жизни. Ему уже тридцать. Десять лет назад он трудился на отца, опустив голову и поднимая глаза лишь затем, чтобы посмотреть на следующий поросший кукурузой холм. У него имелись навыки, которые одобрял его отец: например, он мог идеально ровно засеять поле кукурузой или починить упряжь так, что она выглядела почти новой. А потом будто взорвалась бомба, и где он оказался два года спустя? На севере Франции, если считать Камбре Францией (некоторые не считали и называли его Камерик[18]), и кукурузное поле превратилось в акры крови и грязи, но его внимание привлекали не танки, которые использовались там якобы впервые, а едва слышное среди грохота снарядов пение птиц и крошечные фиолетовые ягодки на разнесенных взрывами кустах. Не считая танков, сражений и траншей, Камбре казался почти знакомым. Ландшафт был такой плоский, горизонт – такой низкий. А потом все закончилось, и по пути домой, в Джорджии, он подхватил грипп, но поправился, а Говард, болевший на ферме с родителями, – нет, хотя мама выздоровела, и потом она неоднократно говорила: «Вместо него должна была умереть я», – и при этом отец всегда уходил из комнаты, а мама закрывала лицо руками. Уолтер мог лишь похлопать ее по колену.

Но вот он здесь, и закупочные цены поднялись, и у него есть Розанна, и все те идеи, которые приходили ему в голову, когда он проезжал через разные города – Сидар-Рапидс, Чикаго, Нью-Йорк, Лондон, Париж, – просто испарились. Он вырос на ферме. А теперь он и сам фермер и уже не мальчишка, и его аж с толку сбивает, как быстро Фрэнки обошел его, став надеждой его собственных родителей и жены на что-то, что не имеет отношения к красильной шелковице, неудобно расположенным амбарам, перебору коров и недобору свиней (или наоборот).

Что ж, подстригать шелковицу было легко. Утром он мог пройтись с одной стороны, днем – с другой и покончить с этим делом за один день, но изгородь оставалась там, где была, – жесткая, плотная и тернистая, словно заноза в заднице, хотя досаждала она только ему: отец, например, мечтал о такой, поскольку его бесило, что коровы все время прислоняются к забору, а к шелковице попробуй прислонись. Фрэнки любил бросать плоды в стенку амбара, Розанна находила их необычайно вкусными, хоть и труднодоступными, а зимой дерево горело ярко и давало много тепла. Еще Розанне нравилось, что плоды – лжеапельсины – можно разрезать, натереть ими плинтусы, дверь и подоконники, и это прогонит насекомых и пауков. Иногда из прямых и крепких стволов шелковицы Уолтер даже вырезал столбы для забора. Список можно продолжать и дальше. Уолтер уколол палец о шип, но, справедливости ради, уколоться можно было и о проволоку, что с ним не раз случалось.

Если кто и помнил о том, как опасно растить детей на ферме, так это Розанна. Одним глазом она всегда поглядывала в окно и за дверь. Постоянно проверяла, закрыты ли ворота напротив крыльца, от которого уходила тропинка в большой-пребольшой мир (особенно на дорогу). Всегда выставляла за дверь ботинки и сапоги и часто мыла руки, не говоря уж о том, чтобы стирать носовые платки и банданы. Уолтеру бесплатно предложили хорошего годовалого бычка, но Розанна решила, что не позволит мужу завести его до тех пор, пока… да она, в общем-то, пока не решила. И никаких здоровых боровов, только поросят, которых продавали через несколько месяцев. Дети не играли в амбаре без присмотра, и их не пускали на сеновал, хотя братья и кузены Розанны в детстве обожали прыгать в сено. Она и сама это любила – высохшие стебли были такие гладкие и душистые, – но с чьим-то ребенком… где-то… что-то случилось на сеновале. Она точно не знала, что. Однако она точно знала то, что понимали все фермеры: ценой работы на ферме часто бывала смерть кого-нибудь из ее обитателей, нередко ребенка. Грустно, но правда, и во многом, не только в этом, за фермерство приходилось платить слишком