Юдоль - Михаил Юрьевич Елизаров

И вот спрашивается, зачем ей отвалившийся палец? В качестве памятного сувенира? Удивительно, даже за двойки она так не злилась. И вообще ко всему была равнодушна. А тут словно что-то почувствовала, может, скорую смерть, обещанную Божьим Ничто…

Шлёпая босыми плавниками (ну конечно, ступнями), пришёл деда Рыба:

– Что тут у вас?

– Палец он потерял! – возмущается баба Света.

– Дай-ка гляну! – деда Рыба берёт Костю за руку. – Ох ты ж!..

Вид у деда Рыбы совсем неказистый; к раку желудка явно добавилось какое-то дополнительное недомогание. Отёкший, седой, небритый, мимика грустная, голос подавленный. Даже не сказал «Салют», вскидывая приветственно руку, как член Политбюро на Мавзолее. Ладонь спрятал под майку и поглаживает живот. На костлявых плечах пиджак с тусклыми, как чешуя, медалями. Деда Рыба его нечасто надевает, только в дни, когда особенно тоскливо.

Там, где раньше находился чёрный палец, гладкокожая вмятинка. И выглядит, точно безымянного не было отродясь.

Деда Рыба вытаскивает руку из-под майки и скребёт горбатый затылок:

– Дела…

– Я ж не нарочно, – оправдывается Костя.

– Теперь в армию не возьмут! – тоном эксперта заявляет деда Рыба.

Ударил в больное. После слов про армию мальчишке делается до слёз обидно. Он же вырос в милитаристском обществе, где служба в армии – индикатор мужской полноценности. И я был таким, милая. Не поверишь, до шестого класса хотел поступать в военное училище. Нравились мне и воспитательные военно-пропагандистские комедии про Максима Перепелицу и Ивана Бровкина, «не служил – не тракторист»…

– Почему не возьмут?! – возмущается Костя. – Нажимают-то в автомате на курок указательным! Бах! Бах!..

– Не курок, а спусковой крючок! – поправляет деда Рыба.

– Отец уже знает?! – наступает баба Света. – А мать?

– Нет ещё… – бурчит Костя. – Вечером расскажу.

– У-у, раззява! – баба Света замахивается полотенцем. – Мой руки и садись за стол!

И тут она видит Божье Ничто на Костином левом предплечье.

– А это что?! Где ж ты так поцарапался?

Баба Света за шиворот тащит Костю в ванную.

– Не надо! – вырывается Костя.

– Хочешь столбняк заработать?!

Из шкафчика над умывальником достаёт пузырёк с йодом и щедро льёт на порез. Края ранки темнеют от свернувшейся сукровицы.

– Тону! – еле слышно булькает Божье Ничто. – Горю́! Костя, помоги!..

Баба Света тихого голоса не слышит – глуховата. Костя в испуге выдёргивает руку, да так, что бабка роняет звонкий пузырёк в умывальник – тот скачет, как резиновый, разливая содержимое.

Неожиданно для самой себя старуха изрыгает вослед сбежавшему внуку проклятие на незнакомом гортанном языке:

– Кшаш-щь! Жонгезы! Улучи! Гохчи-ног драхо! Н-н-н-н!..

– Меня нельзя йодом! – в ужасе лепечет Божье Ничто. – Я зарасту и не смогу говорить!

– Я тогда тебя заново сделаю, – успокаивает Костя.

– Это если гвоздь не потеряешь! Ты рассеянный!

– Не потеряю. Это я нарочно так выдумал про палец, чтоб бабушка отцепилась! Но ты же знаешь, что его у меня отнял старик-фокусник!

– Костя!.. – горько возражает царапина. – По Божьему промыслу Безымянный нельзя отобрать силой! Но Бог в своей бесконечной милости оставил тебе свободу воли! Ты сам добровольно отдал палец! Обменял! Произошла сделка! И теперь все умрут! И ты умрёшь! Мир превратится в Юдоль!..

– Ты что там себе под нос бормочешь, как пень старый?! – злится уже на родном языке баба Света.

– Да ничего я не говорю, бабушка! – обижается Костя. – Что ты ко мне прицепилась!

Садится за стол с мыслью побыстрее разделаться с обедом. Баба Света ставит еду, потом замирает возле окна и смотрит на улицу. В комнате деда Рыба жалобно подпевает радиоисполнителю.

Звучит очень знакомая песня, только слова в ней почему-то другие. Хотя голос тот же – негромкий грустный баритон:

А бесы обернутся чем угодно:

Собака, кошка, птица воробей!..

Но бесам обернуться невозможно

Ни в Богородицу, ни в белых голубей!..

– А-а-а-а-а! Н-н-н-н-н!

– А-а-а-а-а! Н-н-н-н!..

Удивительно, но суп вкусный! Даже лучше, чем у мамы. Котлета нормально прожарена, макароны не разварились. Баба Света отродясь так хорошо не готовила!

Косте делается жутко, потому что это симптом какой-то необратимой перемены. Я помню, милая, ты меня как-то удивила пиццей, а потом, смеясь, призналась, что это доставка…

– А-а-а-а-а! – тянет в унисон деда Рыба. – Н-н-н-н!..

– Бабушка, – тревожится Костя. – У тебя почему-то вкусная еда. И в радио песня звучит не как раньше. Там же было про журавлей!

– Не знаю… – баба Света невнимательно прислушивается. – Вроде всегда голуби были…

А грустный баритон всё поёт свой псалом. Может, тоже предчувствует Юдоль.

Повсюду сатанинские процессы,

И бесы подселяются в людей…

Но не умеют обернуться бесы

Ни в Богородицу, ни в бе-елых голубей!..

– А-а-а-а-а! Н-н-н-н-н! – словно скулит от боли деда Рыба. – А-а-а-а-а! Н-н-н-н!..

Вот уже и Костя сомневается в журавлях. Вдруг напутал и действительно пелось про голубей и сказочных бесов…

От бабы Светы Костя снова бредёт в парк к Колесу. Не то чтобы надеется застать там седого ворюгу и потребовать свой палец назад. И так понятно – никто ничего не вернёт. И Божье Ничто про это говорил. Но до сумерек несколько часов. Лучше всё ж погулять, чем сидеть дома.

– А почему, когда Безымянный был у меня, он никому не угрожал, а теперь прям хуже ядерной бомбы? – спрашивает Костя у Божьего Ничто.

Царапина некоторое время раздумывает:

– Он фроде как был на претохранителе, а теперь фключился, и больше его не фыключить. Фы фсе умрёте!..

Дикция у Божьего Ничто сделалась невнятная, будто рот одновременно говорит и жуёт что-то немецкое, может, жвачку из ГДР. Объясняется это просто – царапина чуть подсохла после обработки йодом. Говорить ей затруднительно.

Навстречу троица первоклашек. Бегут вприпрыжку, взбивают башмаками опавшую листву. Один показывает Косте свой рот, набитый сухой землёй. У второго мальчика нос на резинке, картонный конус, а на плече рыжая кошка – разлеглась, как развратная женщина. А девочка и не девочка вовсе, а карлица в школьном платье, в волосах под бантом виднеется плешь золотистого цвета. У неё искривлённые кости ног, лицо безжизненное, как у пупса Малежика.

Может, и не дети они? Просто реальность дала течь, в пробоину просачивается по капле Юдоль, её вымороченный бестиарий.

В трещинах асфальтовых дорожек проступила мутная полуживая слизь; дупла деревьев – искорёженные немым ужасом трухлявые рты, в которые заглядывает невидимый палач-дантист. В глубине парка ревёт Чёртово Колесо.

– А что значит – Божье Ничто?..

– Ох… – задумывается царапина. – Я – щель в потуфтороннее! Прорезь ф инобытие! Я фмыфл, взывающий из глубинного мира! – и, предвосхищая Костин уточняющий вопрос, добавляет: – Из Мира Божьих Вещей! Так яснее?!

– Вещи… – кивает Костя. – Рубашка,