Вся правда о Муллинерах - Пэлем Грэнвил Вудхауз

— Я не утверждаю, что это красивая фамилия. Я всего лишь пытаюсь объяснить, что в настоящее время он возглавляет список фаворитов. Почему вы считаете, что сможете обойти его хоть на полноса? Вы богаты?

— Пока лишь любовью. Но завтра я пойду к моему дяде, который несметно богат…

— Чтобы подоить его?

— Не совсем. Дядю Иеремию никто не доил с начала зимы одна тысяча восемьсот восемьдесят пятого года. Но я заставлю его предложить мне место, а там посмотрим.

— Подходяще, — сказала девушка одобрительно. — Если вы воткнете палку в колеса Пурвису и явитесь рыцарем на белом коне, я первая вам похлопаю. С другой стороны, мой долг честно предупредить вас, что в клубе «Губная помада» все девочки считают результат заранее решенным. Других фаворитов нет.

Вечером Ланселот вернулся домой, отнюдь не пав духом. Он твердо решил покончить со своими былыми предрассудками и написать панегирик «Пикулям Бриггса к завтраку», который откроет новую эру в коммерческой поэзии. Он представит этот шедевр дядюшке и, ошеломив его своим произведением, изъявит согласие стать членом фирмы в качестве ее главного стихотворца. Он предположительно набросал карандашом цифру своего будущего вознаграждения — пять тысяч фунтов в год. С долгосрочным контрактом на эту сумму в кармане он сможет явиться к лорду Биддлкомбу и в один момент исторгнуть из него отцовское благословение. Разумеется, для его гения унизительно пасть до стихов о пикулях, но влюбленный обязан приносить жертвы. Он купил стопу лучшей бумаги, сварил кварту крепчайшего кофе, запер дверь, отключил телефон и сел за письменный стол. Когда на следующее утро Ланселот явился в роскошный особняк «Вилла Чатни» в Патни, добродушный старый Иеремия Бриггс принял его с грубоватой приветливостью, доказывавшей, что у него в сердце еще сохранился теплый уголок для молодого шалопая.

— Садись, малый, скушай маринованную луковичку, — сказал он бодро и хлопнул Ланселота по плечу. — Пришел сказать мне, что берешь назад свой идиотский отказ работать в фирме, э? Уж конечно, мы считаем ниже своего достоинства начать снизу и подняться наверх? Но подумай, дорогой мой. Мы все сначала учимся ходить, а уж потом — бегать, и ты ведь вряд ли думал, что я назначу тебя главным заготовителем огурцов или главой отдела укупорки уксуса, прежде чем ты приобретешь опыт, потрудившись в поте лица.

— Если вы разрешите мне объяснить, дядя…

— А? — Добродушие мистера Бриггса несколько поугасло. — Значит, я должен понять, что поступить в фирму ты не хочешь?

— И да, и нет, — ответил Ланселот. — Я все еще считаю, что шинковка огурцов и погружение их в уксус не совсем подходящее жизненное призвание для человека с огнем Прометея в груди. Но я готов отдать в распоряжение «Пикулей Бриггса к завтраку» свой поэтический дар.

— Ну, это все-таки лучше, чем ничего. Я только что кончил править гранки последней штучки, которую представил наш человек. Отличная, между прочим, вещица. Вот послушай:

Ах, радостям земным недолго длиться,

Смерть зачеркнет последнюю строку.

Мужайся, друг! Есть время насладиться,

Вкусив «Пикули Бриггса к завтраку»!

Если ты можешь предложить нам что-нибудь в таком роде…

Ланселот поднял брови. Его губы презрительно искривились.

— Вещица, которую набросал я, не совсем в этом роде.

— А, так, значит, ты уже что-то написал?

— Так, morceau.[4]Не хотите ли послушать?

— Валяй, мой мальчик.

Ланселот достал рукопись и откашлялся. Потом начал читать тихим музыкальным голосом:

«ТЕМЕНЬ»

(Плач)

Л. Бассингтон Муллинер

(копирайт для всех языков, включая скандинавские).

(О праве переделки в пьесу, музыкальную комедию или киносценарий обращаться к автору.)

— «Плач»? А что это такое? — осведомился мистер Бриггс.

— Вот это, — ответил Ланселот. Он прочистил горло и начал:

Черные ветви,

Точно иссохшие руки трупа,

Дрожат в еще более черном небе.

Холодные ветры,

Жгучие, будто привкус полузабытых грехов.

В воздухе скорбно реют летучие мыши,

А на земле

Черви,

Жабы,

Лягушки

И ползучие твари, которым названия нет.

И всюду кругом

Опустошение,

Обреченность,

Диспепсия

И безнадежность.

Я — летучая мышь, что реет в тенетах Судьбы,

Я — червь, извиваюсь в трясине Разочарований.

Я — жаба в оковах отчаяния.

Я страдаю диспепсией.

Он сделал паузу. Глаза его дяди выпучились, почти как глаза ползучей лягушки, которой названия нет.

— Что это? — осведомился мистер Бриггс.

Ланселот не мог поверить, что его творение способно озадачить даже самый скудный интеллект, тем не менее он не отказался объяснить.

— Это символическое произведение, — сказал он. — Оно рисует состояние духа человека, который еще не попробовал «Пикулей Бриггса к завтраку». Я настаиваю, чтобы набиралось оно вручную на веленевой бумаге кремового оттенка.

— Да? — сказал мистер Бриггс, нажимая кнопку звонка.

— С золотым обрезом. Переплет, разумеется, должен быть из мягкой шагрени, желательно лилового тона. Тираж не более ста пятидесяти экземпляров. Каждый я подпишу…

— Звонили, сэр? — сказал дворецкий, появляясь в дверях.

Мистер Бриггс коротко кивнул.

— Бьюстридж, — сказал он, — вышвырните мистера Ланселота вон.

— Слушаю, сэр.

— И последите, — добавил мистер Бриггс, надзирая за последовавшей процедурой из окна библиотеки, — чтобы его тень более никогда не омрачала моего порога. А когда закончите, Бьюстридж, позвоните по телефону моим адвокатам. Я хочу изменить завещание.

Юность легко оправляется от самых тяжких ударов. Все его надежды на будущее рухнули, внушительный синяк мешал ему принять сидячее положение — и вы, возможно, вообразили, будто возвращение Ланселота Муллинера из Патни напоминало возвращение покойного Наполеона Бонапарта из Москвы. Однако дело обстояло отнюдь не так. Что, спросил себя Ланселот, возвращаясь в лоно цивилизации на империале омнибуса, что такое деньги? Любовь, истинная любовь — нет ничего важнее и сильнее ее. Он отправится к лорду Биддлкомбу и объяснит ему этот факт в нескольких тщательно выбранных словах. И его сиятельство, растроганный таким красноречием, без сомнения, уронит аристократическую слезу и тотчас распорядится, чтобы приготовления к его свадьбе с Анджелой (ибо так, успел он узнать, звали его возлюбленную) завершились с елико возможной быстротой. Этот финал настолько поднял его дух, что он запел и продолжал бы петь до конца поездки, если бы кондуктор довольно резким тоном не попросил его уняться. И Ланселот был вынужден удовлетворяться безмолвным пением, пока омнибус не остановился у Гайд-Парк-Корнера.