А «Скорая» уже едет - Константин Шох

– У тебя что-нибудь болит? – громко спрашиваю я, тряся его за плечо. – Руки, ноги, уши, глаза?

– Нееее… – мутно отвечает бродяга.

– Жара нет? – включается Офелия. – Температуры? Ну?!

– Нее… нах… ничё!

Мы дружно вздыхаем. Дохлый номер.

– Слушай, может завезем его куда? – угрюмо предлагает Офелия. – И пусть чешет.

Да, так порой и делаем, не надо округлять глаза. Когда вызывают к таким вот приболевшему, вокруг наседает толпа, а госпитализировать его абсолютно не с чем, бригады, случается, завозят таких вот подальше и выгружают. А в карте оформляют устный отказ больного от помощи. Тактика, перенятая в свое время у ППС.

– Жалко, – вздыхаю я. – Замерзнет он ночью. Слышишь, братец, тебе ночевать есть где?

С пятого раза мой вопрос доходит, он мотает головой. Впрочем, и так понятно, что негде. Мы с врачом молчим.

– Ну что, доктора, едем куда, нет? – интересуется Гена в окошко.

– Рот закрой!! – мгновенно реагирует Офелия. – Я тебе щас покомандую, сопляк!!

Гена мгновенно закрывает и рот, и окно, исчезая за переборкой.

– Офелия Михайловна.

– Да!

– Его рвало. И у него рана на брови, видите?

Действительно, левую бровь бедолаги украшает корка давно запекшейся крови.

– Это ссадина, – раздраженно отвечает врач. Она уже вся поняла. – Где там рана! Да и зрачки… Клинику откуда взять?

– Найдется клиника. Разрешаете?

Офелия, не отвечая, тяжело поднимается с кресла, открывает дверь и выходит на улицу.

– Смотри на меня, – приказываю бомжу. Одной рукой хватаю его за подбородок, поворачивая лицо к себе. – Тебя зовут-то как?

– Э?

– Имя свое назови!!

– Володя, – помолчав, довольно внятно отвечает бомж.

– Прости, Володя, – говорю я. И, коротко размахнувшись, бью его в лицо.

Володю снова вырвало, на сей раз – не от алкоголя, из свежерассеченной брови брызнуло бурой кровью. Я силой швырнул его на носилки, сдавил руки, коленом прижал ноги, утихомиривая брыкания, и держал его так, пока Офелия, вернувшаяся в салон, обрабатывала рану и накладывала повязку. После чего мы включили мигалку и понеслись в «тройку».

Кто-то осудит меня? Пусть смело отправляется в задницу. Из больницы бы его выкинули непосредственно после нашего убытия с больничного двора, не оформляя даже истории болезни. Он – никто, человек без паспорта, полиса и прав, жаловаться не пойдет.

А теперь – не выкинут. Пусть лучше он, хоть и с больной головой, но проведет ночь в отапливаемом отделении, на человеческой постели, чем отдаст Богу душу где-нибудь под кустами на улице.

* * *

На сей раз врач приемного «тройки», в память о нашем прошлом посещении, даже не скандалила, увидев меня и Михайловну, вкатывающих каталку с благоухающим клиентом, щедро облепленным грязью и свежими рвотными пятнами – она молча выслушала нас и принялась писать что-то в журнале. Володю осмотрел нейрохирург, констатировал сотрясение головного мозга, и его «лифтом» уволокли в отделение.

Я уселся на подножку машины, подстелив предварительно клеенку, и привычно щелкнул зажигалкой. Уж не знаю почему, но курить я люблю после особенно пакостного вызова именно на подножке. Водители сначала поругивались, потом привыкли. Псих есть Псих.

– Слышь, Антон?

– Слышу, – флегматично отвечаю я, пуская в морозное небо струю синего дыма. – И вижу тоже. И нюхать еще не разучился…

– Нет, ты это, не прикалывайся, – сердится Гена из кабины. – Лучше скажи – тебя совесть не мучает?

– А что такое совесть, Гена?

– Ну… – сложный вопрос для нашего водителя. – Это… Ты же мужика сейчас двинул ни за что, практически. Не стыдно?

Вот, пожалуйста. Даже свои – и те не всегда тебя понимают.

– Гена, я сегодня на вызове получил по носу кулаком. Тоже ни за что. Перед бомжиком я извинился. Тот урод, что меня бил, по сию пору не сожалеет о содеянном. Ты бы лучше его спросил насчет совести.

Молчим какое-то время.

– Странные вы, все-таки, люди – эпкулапы, – с явным удовольствием произносит последнее слово Гена. – Совесть вас не беспокоит. Меня вот один, когда ногу зашивал, еще и лаял, что я пьяный был. И к брату «Скорая» приезжала – тоже ругались. И, пока им денег не дали, все бухтели…

Я швыряю сигарету в сторону.

– Гена!

– А?

– Ты на «Скорой» сколько?

– Ну, три месяца. Какая…

– Есть разница, – перебиваю я. – Твоя работа – это руль крутить, ты даже на вызовы не ходишь. И что там происходит, не видишь.

– А чё видеть-то?

– Чё видеть? – прищуриваюсь я. – Ты походи по бригадам, поспрашивай. Если ты не в курсе, то просвещаю – ты работаешь в самом незащищенном подразделении из всего здравоохранения. Такого бесправия, как у нас, нет ни у кого. Сколько жалоб на вот это вот заведение было? – киваю на серую стену корпуса «тройки». – И что? Хрен по деревне, как говорится. Те, кто больных гробил, гробят и дальше, кто деньги вымогал – вымогают и по сей день. Попробуй, находясь на стационарном лечении, что-то высказать лечащему врачу! Посмотрю я тогда, как ты будешь долечиваться. Перед врачами отделений выплясывают и больные, и их родственники, периодически щедро осыпают всевозможными благами и дождиком из вечно зеленых условных единиц. А у нас посмотри! Одна старая калоша позвонила позавчера на «03» с жалобой, что бригада, бывшая у нее на вызове, спёрла последний пузырек с клофелином. Из-за нее бригаду, вместо обслуживания очередного вызова, отправили к калоше с объяснениями, и, когда те вошли, первое, что увидели – этот долбанный пузырек, закатившийся за ножку дивана в той помойке, которую она называет своей квартирой. Ты думаешь, эта тварь извинилась?

– Нет, ну, старая женщина…

– Возраст тут не при чем! Мы с Сергеевной три месяца назад приехали на высокую температуру у шестилетней девочки. Нас с порога обложили матом мама с бабушкой, махали перед лицом оттопыренными пальцами, верещали про знакомства и связи в городской администрации, обещали, что завтра же мы повылетаем с работы. Стали разбираться – у ребенка третий день температура под 39, присоединилась рвота и сыпь. Бабушка начала трясти в воздухе жаропонижающим сиропом, громко крича, что он уже не оказывает действия, ребенок явно умирает, а мы, сволочи такие, тридцать минут на вызов ползем. Дарья выхватила у нее сиропчик – а тот возьми, да и окажись на восемь месяцев просроченным! Она маме им в физиономию и ткнула – мол, что же вы, люди добрые и к медицине ласковые, нас хаете, а сами свое дитё родное лекарствами просроченными пичкаете? Вот ваша и