По дороге в Вержавск - Олег Николаевич Ермаков

сват министру. А теперь, Евграф Василич? Мне сказывали, как под Рудней прибыл землеустроитель и затребовал по восемьдесят копеек с души, грабитель. Так он и в поле носа не сунул, жрал самогоны в сельсовете, а потом ткнул пальцем в план, мол, вот и вот границы меж колхозной землей и единоличной. А что потом? Да мужики не ведали, где сеять. Он же межу произвел так, что надо буераками пробираться, лесом, а потом и через речку, чтобы на пашню попасть. Сев те колхозники профукали, и надавали им районные власти по носам, надраили уши, аки ребятенкам нашкодившим. Не тот землемер уже. Так того разогнали. Он как чудь под землею сокрылся. Слышно, на Москве главного-то землемера, Чаянова, под арест взяли. Видно, на старое хотел повернуть, на столыпинское, а не сталинское… Так оно, может, и правильно тебе шкрабом али кем еще иным быть, Евграф Василич, правильно. Будь уж чудью…

А и точно дед-то сказал. Евграф Васильевич и был не от мира сего, чудью и был. Снова об экспедиции в Вержавск вел разговоры. И более того, хотел еще отправиться дальше, на речку Ельшу, а по ней до озера Ельша. По указанию историка Голубовского, чью полученную как раз из Смоленска от преподавателей института книгу он читал, правда, урывками, то в обед, то в перекур, именно там где-то и находился другой древний город Лучин.

Про этот Лучин Евграф Васильевич сказывал за праздничным обедом, как отсеялись да выпарились все в бане, выкупались, оделись во все чистое, – Фофочка гостю-работнику дала одежду мужа, еще сохранявшуюся в дальних сундуках. На Евграфе черная рубаха отца болталась, он сзади сделал складку, как на гимнастерке, и подпоясался потуже ремнем; то же и штаны. Невольно Сеня сравнивал Евграфа с тем мужиком, который был запечатлен на фото и думал, что хотя Евграф Васильевич и воевал в лесах Поречских и многое повидал и шкрабил, но похож он на какого-то странного сына того молодцеватого черноусого солдата с Георгием. И румяная после бани и выпитого винца Фофочка глядела на него странно, слушая его рассказ о новом городе далеких времен.

Евграф рассказывал, как шел князь Рюрик, но не тот, самый первый, а уже другой, сын смоленского князя Ростислава Мстиславича, шел из Новгорода к Смоленску и в Вербную неделю оказался в Лучине городе, в пятницу, и на восходе солнца родился там у него сынок. Рюрик дал имя ему Роман и подарил этот город Лучин. А на том месте, где он родился, поставил церковь Святого Романа.

– Женушка, выходит, при нем была? – спросила баба Устинья.

– Да. Голубовский и помещал этот загадочный город на Ельше.

– И чего тебе, Василич, эти дряхлые грады? – вопросил дед Дюрга, сидевший в клетчатой фланелевой рубахе, в синей жилетке, с расчесанными на прямой пробор черными, казавшимися влажными волосами, с подстриженными усами и черно-белой бородкой. – Клады там закопаны иль чего?

– Что же… купцы могли и дирхемы припрятать, – отвечал Евграф, разглаживая пшеничные усы, касаясь яркими губами зеленого стекла стакана с питием и улыбаясь сине.

– Это что же за украшения такие? – разомлело спросила Фофочка с уложенной как корона косой, покачивая серебряными сережками.

– Дирхемы? То арабские монеты.

– Медные? – тут же поинтересовался Дюрга.

– Зачем же… Серебряные.

– Каков вес?

– Ну… не так и много. Несколько граммов. Три-четыре. – И, упреждая разочарование, добавил поспешно: – Но бывают отдельные экземпляры до тринадцати граммов.

Дед подумал, шевеля волосками на висках.

– Ну, ежели цельную крынку сыскать, то и зна-а-тно. Мигом забогатеешь… – Дед крякнул, махнул широкой ладонью. – Только не здесь. Тут сразу тебе постригут под обчую гребенку… А уж где-нибудь там… в Эстляндии, и можно было бы обустроить хутор да зажить вольно. Прежде-то мужик на Руси никогда вольно и не жил. Зачем мне такая хистория?

– А вот и жил! – дерзко заметил Сеня и посмотрел на Варю, розовую, с блестящими пуговками глазами, с двумя косичками, в красной кофточке. – Мы это по истории изучали.

Дед Дюрга тяжело повернулся и внимательно на него поглядел.

– Когда же это?

– А тогда, в самой древности, еще до возникновения Древнекиевского государства.

– Киевская Русь, – поправил его Евграф Васильевич. – Или просто Древняя Русь.

Дед кашлянул в кулак.

– Так это выходит… звездочет нас в прошлое тащит? – спросил он, хитро прищуриваясь.

– Что? – не понял Евграф Васильевич.

– Ты же речи ихние приводил сам, – напомнил дед Дюрга. – Что, дескать, государство с насильем должно отмереть, отвалиться, как заскорузлая мозоль, а?

Евграф Васильевич смущенно улыбнулся, потер нос.

– Ну как же… – пробормотал он растерянно, но уже взял себя в руки. – А даже и так. Именно так. Прошлое, но на другом уровне. Прошлое на уровне будущего. Вот.

Он даже от удовольствия потер руки с длинными пальцами. И взглянул быстро на Фофочку. Она откликнулась радостной белозубой улыбкой.

– Это называется диалектикой! – окончательно овладел ситуацией шкраб. – Развитие общества идет по восходящей спирали. – Он изобразил эту спираль рукой в воздухе над начищенным самоваром, на боках которого отражались смешные лица сидящих за столом. – Оно вроде как и возврат, а значительно выше… выше.

– Так это… – Дед Дюрга прихлебнул крепкого чая, посылая долгий взгляд над краем чашки Евграфу. – В прошлое будущее ты и хотел на лодках с детями-то уплысть? В Вержавск этот.

Евграф Васильевич покачал вихрастой головой, опустив глаза.

– Нет, конечно, Георгий Никифорович, нет. – Он вскинул синие растекшиеся под стеклами очков глаза. – Но без прошлого нету будущего. Образ этого града дети и понесут в себе в будущее.

– Тебя послушать… нету лучше этого Вержавска. А я думаю, чем он был краше хоть того же Понизовья? Такие же хаты, крыты какая дранкой, какая еще и соломой, а то и вообще дерном. Улицы летом в пылюке, по осени в лужах, грязь, чад, лай драных псов, конь идет – травяную колбасу валит, хе-хе, корова бредет – роняет лепехи, петухи орут, только стекол вообще, небось, не было, да топились по-черному…

– Нет, деда! – не выдержала Варя. – В Вержавске стояли сосновые терема!.. А по улицам – деревянные мостки. И на горе церкви. У пристани ладьи с разноцветными парусами. Все сыты и веселы. Песни поют.

Дед усмехнулся, вытирая вспотевший лоб вышитым носовым платком.

– С чего это такой лад?

– С лесов, с торговли, – объяснил Евграф Васильевич. – Леса-то полны были пушнины, образно говоря. Гобза-то что означает? Богатство и означает. Волость неспроста же называлась Вержавляне Великие. Тысячу гривен платила волость князю в Смоленске.

– Мм?.. – вопросительно мыкнул дед.

– Тыща кобыл! – выпалила Варя.

– Или две тысячи коров, – добавил Сеня.

На деда это