Эхо наших жизней - Фейт Гарднер

И вот она я, стою в дизайнерском платье, джинсовке и ботинках, словно живая иллюстрация своей же дурацкой рекламы. Губная помада аварийно-красного цвета (одолжена у мамы). Перед выходом из дома в тусклом свете спальни, вся такая накрашенная и налаченная, я ощущала себя красоткой, девушкой с обложки своих же фантазий. Но здесь я чувствую себя как чучело. Даже хуже – как расфуфыренное чучело.

Я стою снаружи под бежевой вывеской с курсивной надписью The Caning Shop. Это Гилмана, 924 – легендарный подвальный панк-клуб. Здесь шумно и многолюдно. У всех прорехи в одежде, крашеные волосы или пирсинг в эпидермисе (эпидермис? понятия не имею, зачем это сказала). Здесь шумно, просто оглушительно громко. Девушка с косичками заплетает волосы другой девушке, стоя у стены кирпичного здания, они перекрикиваются, обсуждая какую-то любовную драму с парнем по имени Скутер; мальчик в широких штанах с гавайским принтом и футболке с надписью «ОТВАЛИ» делает трюки на скейтборде. Вокруг полно черной одежды – ее большинство, и Джой наверняка бы слилась с толпой. Несмотря на то что концерт еще не начался, из-за входных дверей льется флуоресцентный свет и грохочет стереофоническая музыка. Здесь одна молодежь, некоторые младше меня. Мне все время кажется, что я узнаю лица. И все же меня охватывает паника, что это ошибка. Что мне нужно домой. Что я слишком разоделась. Что я не принадлежу себе – причем сразу в нескольких смыслах. Хуже того, в моей голове звучит голос Джой: «А что, если произойдет стрельба?» Мое сердце трепещет, подгоняемое внутренним ветром страха.

Теперь я вижу общество и вижу мишень.

Это ужасно.

– Привет, – говорит Антонио, трогая меня за плечо.

Я испытываю такое облегчение от его появления, что крепко обнимаю. От него хорошо пахнет, чем-то печеным и сладким. И мне нравится, что сегодня он надел галстук, но с черепами; я понимаю, что впервые вижу его вне работы. И он точно такой же, только капельку круче.

Как будто зеркальное отражение.

– Несогласованные объятия? – спрашивает он меня, когда мы отстраняемся. – Это запрещено отделом кадров.

Мы оба смеемся, потому что он делает отсылку на очень плохое видео, которое нас заставляли смотреть на работе. Там ужасные актеры следовали хреново написанному сценарию, а закадровый голос и устаревшая графика кричали: «Это запрещено отделом кадров!» – каждый раз, когда кто-то делал что-то неподобающее.

– Я так рада, что ты здесь, – говорю я ему.

– Почему?

– Одна я чувствовала себя глупо.

– Разве это не странно? При этом если, например, ты один дома, то у тебя все хорошо. А стоит выйти на улицу, как тут же чувствуешь себя глупо в одиночестве, – говорит он.

– И правда.

– Я стараюсь бороться со стигмой, – говорит он мне. – Хожу в кафе один, в бары один, в кино один.

– Клево.

– Наверное, – отвечает он. – Но разве я бы выбрал это специально?

Я думаю о своей сестре в ее комнате.

– Все может быть.

– Ну да. Глянь-ка на меня: только появился, поздоровался и тут же нырнул на десять миль в глубину. – Он приобнимает меня за плечи. Я все еще чувствую себя ужасно глупо, слишком аляповато и модно, но он, кажется, этого не замечает. – А что играет группа, которую мы пришли послушать?

– Кажется, хеви-метал. Ну знаешь, как Melvinsy, с клавишами.

– Понятия не имею, о чем ты вообще.

– Я тоже, честно говоря, – негромко говорю я на ухо Антонио. – Парень из группы на разогреве… я училась с ним в старшей школе.

– Ах вот оно как, – говорит он, поднимая брови. – Так вы вместе учились в старшей школе.

Как будто «старшая школа» – это эвфемизм для чего-то большего.

– Я не настолько хорошо тебя знаю, чтобы читать между строк, но если ты намекаешь на что-то неприличное… – говорю я.

– Я всегда намекаю на что-то неприличное.

– Тогда нет. Хочешь правду? Его брат… – И теперь я на полном серьезе шепчу ему на ухо, потому что не хочу показаться грубой. – Он был стрелком в «Гламуре».

Резкий вдох.

– И, – продолжаю я шепотом, – бывший моей сестры играет в группе-хедлайнере.

Еще один вдох. Он прикладывает руку к сердцу и говорит в голос:

– Ты не говорила, что этот концерт настолько пронизан историей. Вот это драма. Так и зачем ты сюда пришла?

Я открываю рот, чтобы ответить. Где-то внутри меня есть ответ. Но я не нахожу слов. На первый взгляд, я не знаю, чего хочу и зачем пришла, но где-то глубоко-глубоко внутри я знаю: я пришла, чтобы подружиться с Майклом Ли, потому что он может обладать чем-то похожим на ответ для моей отчаявшейся сестры. Каким-то ключом, который откроет клетку, что она возвела вокруг себя, и заставит ее вновь почувствовать себя в безопасности.

Я уже собираюсь признать это, но в этот момент группа начинает играть. Мы с Антонио протискиваемся к двери, стоим в образовавшейся очереди и достаем кошельки, чтобы расплатиться.

– По дороге домой напомни мне рассказать о парне, с которым я на днях ходил на свидание, и он оказался сайентологом, пытавшимся обратить меня в свою веру, – говорит он.

Теперь я поднимаю брови.

– Да-да, – говорит он. – Я думаю, что мне пора писать сборник стихов «Тиндер не для слабонервных» обо всех этих ужасных свиданиях, на которых я был.

– А мне нравится эта идея. Не знала, что ты пишешь стихи.

– Пишу, – отвечает он с некоторой робостью.

Я рассказываю ему о том, как Зои устраивала среды поэтического слэма в «Звездном плуге», ирландском пабе по ту сторону станции метро «Эшби». Я делюсь приятными воспоминаниями о том, как пила «Арнольд Палмер» и болела за нее, сидя за шатким столиком прямо у сцены. Затем я упоминаю, что однажды в десятом классе выиграла районный поэтический конкурс.

– Чего-о? – вскрикивает Антонио. – Я хочу это прочесть!

Но я никогда не позволю ему увидеть это. Оно меня ужасает, то стихотворение. Это эмо-сонет о том, как сильно я скучала по отцу и как нас разделяло номинальное «Море неловкости». Сонет пропитан расплывчатыми метафорами. Даже не верится, что за него я выиграла подарочную карту «Амазона» на сто долларов.

– Это фигня, – говорю я. – Я не настоящая поэтесса. Просто попробовала.

– Зато ты хороший писатель. Я имею в виду, на работе. Ты хороша.

– О да, это же нужно столько таланта, чтобы придумывать подписи для каталогов.

– Я серьезно. Правда нужно.

Я не могу понять, то ли его сарказм настолько тонок, что его невозможно обнаружить, то ли он и правда говорит серьезно.

Наш разговор прерывается, когда мы протискиваемся через двери, оплачиваем и покупаем членские карточки – оказывается, они нам были нужны, и теперь мы члены клуба, – а затем проходим внутрь, в