Учитель Гнус - Генрих Манн

Артист что было мочи стукнул кулаком по столу.

– Старый хрыч, да вы, верно…

– А вы, мой друг…

Распаленный Гнус двинулся на него. Киперт струсил.

– Заметьте себе… суммирую… поскольку артистка Фрелих пользуется, так сказать, моим покровительством, я не потерплю, чтобы ей наносились оскорбления, так же как не потерплю подрыва своего авторитета. Рекомендую почаще повторять это себе, а также записать для памяти.

Артист что-то проворчал, но он был явно укрощен и незаметно скрылся. Артистка Фрелих во все глаза смотрела на Гнуса и вдруг расхохоталась; мало-помалу смех ее сделался тихим, ласковым и ехидным, казалось – она раздумывает о Гнусе и о себе самой: почему она гордится человеком, который смешон в ее глазах?

Толстуха справилась со своим гневом и дотронулась до плеча Гнуса:

– Послушайте-ка, старина!

Гнус, отойдя в сторонку, вытирал лоб; он уже смягчился. Ужас тирана, на мятеж ответствующего безрассудной яростью, и на этот раз сломил его.

– Вот, значит, в дверь входит Киперт, а вот Роза, вот тут вы, а здесь я… – Проникновенным голосом она воссоздавала перед ним картину действительности. – А кроме нас, был тут еще и капитан, которого вы выставили. Он вернулся из Финляндии, и дела у него идут что надо, потому что его судно потонуло, а оно было застраховано… Вы, небось, судна не страховали? Ну, да это не обязательно. Зато у вас разные там духовные дары. Вам надо их показать, вот и все… Розе, к примеру. Понятно? Капитан – малый видный, денежный и девчонке по душе…

Гнус в растерянности поглядел на артистку Фрелих.

– Ничего подобного, – крикнула она.

– Да вы же сами говорили.

– Господи, вот врет-то!

– Может, вы еще скажете, что ученик господина профессора, черный такой, кудрявый, не сделал вам предложения честь по чести?

Гнус взвился. Артистка Фрелих его успокоила.

– Да она со злости все перепутала. Взять меня за себя хочет только рыжий, который похож на пьяную луну. Он граф, но мне от этого толку чуть, я до него не охотница.

Она улыбнулась Гнусу ласково, по-детски.

– Ладно, пусть я вру, – согласилась толстуха. – А что вы мне должны двести семьдесят марок – это тоже вранье, Розочка? А? Видите ли, господин профессор, я в другое время лучше бы себе язык откусила, чем при вас ей про долг поминать. Ну да ведь своя рубашка, как говорится, ближе к телу. А раз уж вы всех отсюда вышибаете, господин профессор, надо бы вам быть потороватее. Бог с ними, с деньгами, я об них не говорю, но ведь такой молоденькой девчонке хочется любви, да и как не хотеть. А у вас… ничего такого не заметно, это вам, видно, и на ум нейдет. И я уж не знаю, что тут – смеяться или плакать.

Артистка Фрелих крикнула:

– Если я сама молчу, так вам уж и подавно нечего соваться, госпожа Киперт.

Толстуха пропустила ее слова мимо ушей. Гордясь своим заступничеством за благоприличие и нравственные устои, она с высоко поднятой головой вышла из комнаты.

Артистка Фрелих пожала плечами:

– Она женщина необразованная, но, в общем, не злая. Ну, да бог с ней, а то вы еще, чего доброго, подумаете, что мы на пару работаем и стараемся завлечь вас.

Гнус поднял глаза. Нет, такое предположение ему в голову не приходило.

– И вообще я ни с кем на пару не работаю…

Глядя на него снизу вверх, она рассмеялась насмешливо и нерешительно.

– Даже с вами… – И, помолчав: – Ведь правда?

Ей пришлось несколько раз повторить свой вопрос. Гнус не замечал мостика, который она ему перекинула. Только ее настроение сообщилось ему, и его бросило в жар.

– Пусть так, – сказал он и протянул к артистке Фрелих трясущиеся руки. Она вложила в них свои. Ее пальчики, грязноватые и засаленные, легко скользнули в его костлявые пальцы. Ее пестрое лицо, волосы, искусственные цветы, словно размалеванное колесо, замелькали перед его глазами. Он совладал с собой.

– Вы не должны брать взаймы у этой женщины. Я решился…

Он проглотил слюну. Страшная мысль пронеслась у него в голове: а что, если гимназист Ломан опередил его в этом решении, – гимназист Ломан, отсутствовавший сегодня в классе и, возможно, прятавшийся в комнате артистки Фрелих?

– Я возьму на себя – безусловно и несомненно – оплату вашей комнаты.

– Не стоит об этом говорить, – тихонько отвечала она. – Есть кое-что поважнее. Да и комната у меня недорогая…

Пауза.

– Она здесь, наверху… Хорошая комнатка… Может, хотите взглянуть?

Она потупилась со смущенным видом – как положено девушке, когда ей делает предложение серьезный человек. И удивилась: ни малейшего желания смеяться, и сердце бьется чуть-чуть взволнованно и торжественно.

Артистка Фрелих подняла на него потемневшие глаза и сказала:

– Идите-ка вперед. Не хочу, чтоб эти обезьяны в зале нас сразу заметили.

Глава десятая

Кизелак открыл дверь в зал, сунул в рот свою посинелую пятерню и негромко свистнул. Из зала тотчас же появились Эрцум и Ломан.

– Спеши, друг! – крикнул Кизелак каждому в отдельности и, жестами приглашая их следовать за собой, вприпрыжку направился к лестнице. – Наконец-то!

– Что наконец-то? – равнодушно спросил Ломан, хотя отлично понял, о чем идет речь, и был очень заинтересован этим.

– Они уже наверху, – гримасничая, прошептал Кизелак. Он снял башмаки и стал подниматься по деревянной пологой лестнице с желтыми перилами, которая все равно скрипела. На втором этаже была дверь. Кизелак знал ее. Он прильнул к замочной скважине. Через несколько секунд, не отрываясь от скважины, он молча и энергично закивал головой.

Ломан пожал плечами и остался стоять на первой ступеньке рядом с Эрцумом, который, разинув рот, смотрел наверх.

– Ну, как ты? – с проникновенным и сочувственным видом спросил Ломан.

– Клянусь богом, я ничего не понимаю, – отвечал Эрцум. – Не думаешь ли ты, что там что-нибудь такое происходит? Кизелак паясничает, по обыкновению.

– Ну, конечно, – из сострадания подтвердил Ломан.

Кизелак все яростнее кивал головой и беззвучно хихикал в замочную скважину.

– Ведь она же знает, что я могу убить этого типа.

– Ты опять за свое?.. А ей, может, так еще интереснее…

Фон Эрцум ничего не понимал. Представление о любви раз и навсегда было заложено в него скотницей, которая три года назад у них в имении повалила его на сено после победы, одержанной им в схватке с ражим пастухом… А тут… кособокий мозгляк; не думает же Роза Фрелих, что он его боится?

– Не думает же она, что я его боюсь? – спросил он Ломана.

– А ты не боишься? – в свою очередь спросил Ломан.

– Сейчас увидишь!

И Эрцум, вне себя от волнения, в два прыжка перескочил через шесть ступенек.

Кизелак, оторвавшись от замочной скважины, на цыпочках исполнял победный танец. Вдруг он замер.

– Мать честная! – прошептал он, и глаза сверкнули на его бледном, одутловатом лице. Эрцум стал красен как рак и закашлялся. Взгляды их встретились и вступили в борьбу. Взгляд Эрцума настаивал: этого не может быть. Во взгляде Кизелака сквозила насмешка, левое веко у него слегка подергивалось… И вдруг Эрцум мертвенно побледнел, согнулся в три погибели, словно получив удар в живот, и застонал от боли. Шатаясь, он спустился вниз. Ломан стоял там со скрещенными на груди руками, вокруг рта у него залегли скорбные складки. Эрцум как мешок осел на последней ступеньке и обхватил голову руками. Молчанье. Потом глухой голос:

– Ломан, скажи, в твоей голове это укладывается? Женщина, которую я ставил так высоко! Мне все кажется, что этот паршивец Кизелак валяет дурака. Тогда… да простит ему бог. Женщина с такой душой!

– Душа не участвует в том, чем она сейчас занимается. Чисто женская особенность!

Ломан свирепо усмехнулся. Этими словами он втаптывал в грязь Дору Бретпот, ставил ее на одну доску с этой Фрелих – Дору Бретпот, лучшую из женщин. Какое наслаждение!

– А Кизелак опять подглядывает…

Эрцум сидел, отвернувшись, но Ломан держал его в курсе происходящего.

– Кизелак