День до вечера - Геннадий Михайлович Абрамов

— Прошу тебя, Проша, — сказала Ника, раньше меня открывая дверь. — Уймись.

Вошла женщина из нашего дома, которую по имени я не знал.

— Здравствуйте, а он не укусит?

— Живой вас отсюда не выпустит, — сказала Ника. — Проходите, пожалуйста.

— Спасибо, я на минутку.

Я весь выполз в прихожую, чтобы поприветствовать гостью и, если потребуется, локализовать пса.

— Вас вызывают на собрание, — сказала женщина, видимо, из-за растерянности или смущения никак не ответив на мое приветствие. — Я член правления нашего кооператива.

— Сегодня? — спросил я. — В воскресенье?

— Да. В семь вечера. Как раз по поводу вашей собаки.

— Это к тебе, — сказала мне Ника и, извинившись перед женщиной, поспешила на кухню, к станкам.

Оставаясь на четвереньках, я кисло поинтересовался:

— А в чем дело?

— Поступило коллективное заявление от жильцов. Жалоба. — Женщина говорила, заметно стесняясь; я видел, что приход к нам стоил ей немалых волевых усилий, видел, как она понуждает себя, сообщая о жалобе, стараясь, чтобы выходило проще, естественнее и в то же время достаточно строго. — Требуют, чтобы правление предупредило вас, ну, не только вас, а всех, у кого собаки в нашем доме, и если нужно, то и наказало штрафом или как-нибудь еще. Все решит собрание.

— Когда жалуются, не требуют, — хмуро заметил я, вставая и стряхивая с брюк пыль.

— Моя обязанность предупредить, — она развела руками. — Так вы будете?

— Придется.

— Спасибо, — облегченно вздохнула она.

— Простите, — задержал я ее. — Вы сказали, коллективная жалоба?

— Да.

— Кто затеял бузу? Странно. В коллектив что-то не верится.

— Что вы, недовольных много. Но, с другой стороны, вы правы. Есть у нас в доме старичок один, Пупалов Карп Семенович.

— Что вы говорите? — я рассмеялся. — Несчастный, и угораздило же его родиться с такой фамилией. Простите, я не понял, ударение на «пу» или на «па»?

Она раскраснелась:

— На «па».

— А я живу и не знаю о такой выдающейся фамилии. В одном доме живу. Нет, мы все-таки преступно равнодушны к ближнему.

— А он редко выходит, все у окна, говорят, сидит, старый очень. Что вы, тот еще фрукт. Завалил нас бумажками. На машинке печатает. Жалуется. Сначала от себя лично писал. Ну, мы не очень-то реагировали. Тогда он стариков и старух в нашем доме стал агитировать, в коллектив объединять.

— И сплотил?

— Как видите.

— Интересно, каким же образом? Он же, вы сказали, из квартиры ни шагу?

— Да все так же, по переписке.

— Понятно. Интересный парень, крепкий, видно. А на что жалуется, если не секрет?

— На все. На ребят, которые под окнами бегают. На автомобилистов, на уборочные машины, ну, в общем, на все.

— Меня, как вы понимаете, больше интересуют собаки и их хозяева.

— А. Ну, узнаете. Не там лапу задирает, по газонам бегают и все такое.

— Стало быть, ничего нового.

— Конечно… Извините, что помешала. До свидания.

Когда она ушла, Ника спросила:

— Что хотят?

— Влуп дать.

— Непременно в выходной?

— В выходной чувствительнее.

— Я бы на твоем месте не пошла.

— Посмотрим, — безвольно ответил я.

— Надеюсь, ты не слишком расстроен?

— А что?

— Оценить способен? Жаль, если я напрасно старалась.

— Завтрак? Ну, нет! Грубой животной радости им у нас не отнять.

— Тогда зови лежебоку.

— Слушаюсь.

Ника ушла накрывать на стол, а я кликнул полового нашего, Прохиндея.

Он, догадываясь, что его ждут неприятные поручения, неохотно подтрусил и сел передо мной, засматривая в лицо.

— Вот, стало быть, мой милый, — сказал я ему ворчливо. — Ты виновник новых забот; может быть, нагоняя, а может быть, и штрафа. Так что давай отрабатывай. Сходи и сделай три дела. Во-первых, выключи к чертям телевизор. Во-вторых, отними у троечника яблоко или хотя бы намекни, чтобы не так похабно чавкал. И гони его к столу. Праздновать будем. Понял?

— Понял, — сказал Прошка и помчался в комнату сына.

Спустя минуту оттуда донесся ворчливый лай, возня, шум. Они заскандалили. Я заглянул с порога в комнату Артема, с удовольствием понаблюдал за их ссорой.

Взобравшись к лентяю на кровать, Прошка нарочно громко лаял сыну на ухо и стягивал с него одеяло.

— Ты как дед, — возмущался пес. — Сколько можно дрыхнуть?

— Не твое дело, — отбивался Артем. — Тебя не звали. Отвали.

— И перестань чавкать. Лучше мне яблоко отдай.

— Перебьешься.

— Тогда вставай — ну! Завтракать зовут.

— Да отвали ты — привязался.

— Не встанешь сам, одеяло утащу. Голым будешь.

— Я те утащу, схлопочешь. Уйди, мне досмотреть надо.

— Чего? Муру эту?

— Сам ты мура. Не дорос еще.

— Родители правильно говорят, нельзя столько телевизор смотреть, балбесом станешь.

— Ну, повело. И этот туда же.

— А ты вставай.

— Досмотрю, тогда встану.

— Тебя же все ждут. Нехорошо быть таким эгоистом.

— Ма! — заорал Артем. — Ма! Заберите свою собаку, она мне жить не дает!

Прошка спрыгнул с кровати и лапой дернул антенный кабель. Певец на экране пискнул, прервавшись на полуслове, и все стихло.

— Ну, вот, — захныкал Артем. — Научили дурака, а он и рад стараться.

Прошка огрызнулся:

— Сам ты троечник и обормот.

— Ну, нахалюга. Держись, — Артем скатился поймать Прошку, но тот улизнул и помчался мимо меня в гостиную. — Ну, гаденыш, — Артем за ним.

Я быстренько скатал постель и убрал в шкаф.

Ника, услышав, как, пыхтя и опрокидывая стулья, они гоняют по гостиной, вошла и захлопала в ладоши:

— Все, детки, все, кончайте бузить, угомонитесь. Завтракать. Стынет.

— А что ты сделала, мам? — встрепенулся Артем. — Что-нибудь вкусненькое?

— Увидишь.

— Сластена, — дразнился Прошка. — Сметанник!

— Прохор! — прикрикнула на него Ника. — Нехорошо так. Грубо. — И Артему: — А ты голый, не умывался еще, как не стыдно.

— Он такой, — буркнул Прошка.

Я обнял Нику и повлек на кухню.

— Пойдем одни, пусть себе как хотят.

— И я! И я! — вскочил Артем. — Я тоже хочу!

Прошка проворчал:

— Теперь он уже хочет.

— Да если бы не ты, — сказал ему, обернувшись на бегу, Артем, — я бы уже давно за столом сидел.

— Еще и ябеда, — выговаривал вслед ему Прошка. — Врун. Я же тебя из постели выдернул. Если бы не я, ты бы до сих пор телевизор смотрел. И я же виноват у тебя… Ябеда и врун…

2

За вкусным обильным завтраком мы мило поболтали. Обсудили новые и старые проблемы, поговорили о жизненных невзгодах. Под наш журчащий треп Прохор смачно грыз свою кость.

А потом мы с ним пошли гулять.

Вставал теплый чистый летний день.

Шушукались листья, дремали, нежась под чудесным солнышком, травы. Пузатый автомобилист, раздетый до трусов, драил свой «Москвич». Бубнил мячом в стену трансформаторной станции теннисист-любитель. Ревели под шпаной мопеды.