Театральный роман - Михаил Булгаков

– Вы сегодня там были? – спросил я в волнении.

– Я был там месяц тому назад.

– Так почем же вы знаете, что человек будет мыть автомобиль?

– Потому, что он каждый день его моет, сняв колеса.

– А когда же Иван Васильевич ездит в нем?

– Он никогда в нем и не ездит.

– Почему?

– А куда же он будет ездить?

– Ну, скажем, в театр?

– Иван Васильевич в театр приезжает два раза в год на генеральные репетиции, и тогда ему нанимают извозчика Дрыкина.

– Вот тебе на! Зачем же извозчик, если есть автомобиль?

– А если шофер умрет от разрыва сердца за рулем, а автомобиль возьмет да и въедет в окно, тогда что прикажете делать?

– Позвольте, а если лошадь понесет?

– Дрыкинская лошадь не понесет. Она только шагом ходит. Напротив же как раз человека с ведром – дверь. Войдите и подымайтесь по деревянной лестнице. Потом еще дверь. Войдите. Там увидите черный бюст Островского. А напротив беленькие колонны и черная-пречерная печка, возле которой сидит на корточках человек в валенках и топит ее.

Я рассмеялся.

– Вы уверены, что он непременно будет и непременно на корточках?

– Непременно, – сухо ответил Бомбардов, ничуть не смеясь.

– Любопытно проверить!

– Проверьте. Он спросит тревожно: «Вы куда?» А вы ответьте...

– Назначено?

– Угу. Тогда он вам скажет: «Пальтецо снимите здесь», – и вы попадете в переднюю, и тут выйдет к вам фельдшерица и спросит: «Вы зачем?» И вы ответите...

Я кивнул головой.

– Иван Васильевич вас спросит первым долгом, кто был ваш отец. Он кто был?

– Вице-губернатор.

Бомбардов сморщился.

– Э... нет, это, пожалуй, не подходит. Нет, нет. Вы скажите так: служил в банке.

– Вот уж это мне не нравится. Почему я должен врать с первого же момента?

– А потому что это может его испугать, а...

Я только моргал глазами.

– ...а вам все равно, банк ли, или что другое. Потом он спросит, как вы относитесь к гомеопатии. А вы скажите, что принимали капли от желудка в прошлом году и они вам очень помогли.

Тут прогремели звонки, Бомбардов заторопился, ему нужно было идти на репетицию, и дальнейшие наставления он давал сокращенно.

– Мишу Панина вы не знаете, родились в Москве, – скороговоркой сообщал Бомбардов, – насчет Фомы скажите, что он вам не понравился. Когда будете насчет пьесы говорить, то не возражайте. Там выстрел в третьем акте, так вы его не читайте...

– Как не читать, когда он застрелился?!

Звонки повторились. Бомбардов бросился бежать в полутьму, издали донесся его тихий крик:

– Выстрела не читайте! И насморка у вас нет!

Совершенно ошеломленный загадками Бомбардова, я минута в минуту в полдень был в тупике на Сивцевом Вражке.

Во дворе мужчины в тулупе не было, но как раз на том месте, где Бомбардов и говорил, стояла баба в платке. Она спросила: «Вам чего?» – и подозрительно поглядела на меня. Слово «назначено» совершенно ее удовлетворило, и я повернул за угол. Точка в точку в том месте, где было указано, стояла кофейного цвета машина, но на колесах, и человек тряпкой вытирал кузов. Рядом с машиной стояло ведро и какая-то бутыль.

Следуя указаниям Бомбардова, я шел безошибочно и попал к бюсту Островского. «Э...» – подумал я, вспомнив Бомбардова: в печке весело пылали березовые дрова, но никого на корточках не было. Но не успел я усмехнуться, как старинная дубовая темнолакированная дверь открылась, и из нее вышел старикашка с кочергой в руках и в заплатанных валенках. Увидев меня, он испугался и заморгал глазами. «Вам что, гражданин?» – спросил он. «Назначено», – ответил я, упиваясь силой магического слова. Старикашка посветлел и махнул кочергой в направлении другой двери. Там горела старинная лампочка под потолком. Я снял пальто, под мышку взял пьесу, стукнул в дверь. Тотчас за дверью послышался звук снимаемой цепи, потом повернулся ключ в дверях, и выглянула женщина в белой косынке и белом халате. «Вам что?» – спросила она. «Назначено», – ответил я. Женщина посторонилась, пропустила меня внутрь и внимательно поглядела на меня.

– На дворе холодно? – спросила она.

– Нет, хорошая погода, бабье лето, – ответил я.

– Насморка у вас нету? – спросила женщина.

Я вздрогнул, вспомнив Бомбардова, и сказал:

– Нет, нету.

– Постучите сюда и входите, – сурово сказала женщина и скрылась. Перед тем как стукнуть в темную, окованную металлическими полосами дверь, я огляделся.

Белая печка, громадные шкафы какие-то. Пахло мятой и еще какой-то приятной травой. Стояла полная тишина, и она вдруг прервалась боем хриплым. Било двенадцать раз, и затем тревожно прокуковала кукушка за шкафом.

Я стукнул в дверь, потом нажал рукой на громадное тяжкое кольцо, дверь впустила меня в большую светлую комнату.

Я волновался, я ничего почти не разглядел, кроме дивана, на котором сидел Иван Васильевич. Он был точно такой же, как на портрете, только немножко свежее и моложе. Черные его, чуть тронутые проседью, усы были прекрасно подкручены. На груди, на золотой цепи, висел лорнет.

Иван Васильевич поразил меня очаровательностью своей улыбки.

– Очень приятно, – молвил он, чуть картавя, – прошу садиться.

И я сел в кресло.

– Ваше имя и отчество? – ласково глядя на меня, спросил Иван Васильевич.

– Сергей Леонтьевич.

– Очень приятно! Ну-с, как изволите поживать, Сергей Пафнутьевич? – И, ласково глядя на меня, Иван Васильевич побарабанил пальцами по столу, на котором лежал огрызок карандаша и стоял стакан с водой, почему-то накрытый бумажкою.

– Покорнейше благодарю вас, хорошо.

– Простуды не чувствуете?

– Нет.

Иван Васильевич как-то покряхтел и спросил:

– А здоровье вашего батюшки как?

– Мой отец умер.

– Ужасно, – ответил Иван Васильевич, – а к кому обращались? Кто лечил?

– Не могу сказать точно, но, кажется, профессор... профессор Янковский.

– Это напрасно, – отозвался Иван Васильевич, – нужно было обратиться к профессору Плетушкову, тогда бы ничего не было.

Я выразил на своем лице сожаление, что не обратились к Плетушкову.

– А еще лучше... гм... гм... гомеопаты, – продолжал Иван Васильевич, – прямо до ужаса всем помогают. – Тут он кинул беглый взгляд на стакан. – Вы верите в гомеопатию?

«Бомбардов – потрясающий человек!» – подумал я и начал что-то неопределенно говорить.