Белая мгла - Абдулла Мурадов

Мы с Эджегыз уговорили ее лежать.

— Я все приготовлю сама, — успокаивала ее сестренка, — а ты — вот спадет температура, тогда и встанешь. Переоденься пока…

— Ладно, — согласилась мама. — Мой сынок приехал, теперь я поправлюсь. А пока ты поухаживай за братом, доченька. Ведь он давно не ел ничего вкусного, домашнего.

Эджегыз достала из сундука сухое белье и подала маме. Затем пошла в летнюю кухню и начала стряпать.

— Спасибо твоей сестричке, — сказала мама. — Я и не заметила, как она подросла, стала умницей. Не отходит от меня. Говорю ей: «Иди поиграй с подружками, пойди на лужок, погуляй». Она — нет. После школы бежит домой… Байрам целыми днями на работе. Мы вдвоем с ней и коротаем время… Утром она мне растерла спину молодым подорожником — и сразу вроде бы лучше стало. Рука у нее легкая. Говорит: «Буду врачом». Бог даст, тоже пойдет учиться. Скорее бы мне только подняться на ноги, тогда и вам легче станет.

— Поднимешься, мама, скоро поднимешься.

Пока Эджегыз чистила картошку и морковь для чорбы, я достал из-под сундука топор и вышел во двор, чтобы наколоть дров. Сухие, жесткие ветки саксаула, скрюченные, словно жилы чудовища, кололись плохо. Да и движения мои стали неверными, острие топора не попадало в нужное место — надо же, разучился работать. Пришлось повозиться. Бросив у печки охапку нарубленных дров и удостоившись благодарного взгляда сестренки, я возвратился в комнату. Мама стояла у раскрытого шкафа с посудой и вытирала тряпицей пиалушки.

— Мама, зачем же ты поднялась? — испугался я.

— Сынок, ты же сам всегда говорил, что лучше твоей мамы никто не умеет заваривать кок-чай.

Пришла Эджегыз и стала растапливать плиту.

— Ты что делаешь? Зачем летом топить в комнате? — удивился я.

— Маме все время холодно, ее знобит. Мы раз в несколько дней топим, чтобы в доме не завелась сырость.

Вскоре чайник на плите весело зашумел, крышка на нем задребезжала, заплясала. Я вынул из шкафа наш пузатый фарфоровый чайник, которым мы обычно пользовались, когда приходили гости, и насыпал в него щепотку заварки. Но подошла мама и взяла чайник из моих рук.

— Посиди, сынок, отдохни с дороги. Позволь мне поухаживать за тобой. Я ведь так по тебе соскучилась.

Она высыпала на ладонь заварку из чайника, вынула бумажную пробку, которой был заткнут его носик, чтобы туда не заползали тараканы, ополоснула чайник кипятком внутри и снаружи, потом протерла мягкой белой тряпицей.

Такой уж была наша мама. Я не помню, чтобы у нас когда-нибудь накапливалась немытая посуда. Ведра с водой всегда были покрыты чистой марлей. Она и Эджегыз приучала к аккуратности.

Заваривание чая требовало особого умения, поэтому мама взялась за дело сама. И правда, я пил такой вкусный, ароматный чай только дома, когда его заваривала мама. И пиалушки расставлялись перед гостями лишь после того, как проходили через мамины руки. После этого можно было быть уверенным, что они стерильны.

Наконец мама постлала на кошме длинную полосатую скатерку, и мы сели по разные ее стороны.

— Иди, дочка, и ты попей чаю, пока сварится чорба, — позвала мама Эджегыз, возившуюся на кухне.

Сестренка вошла, вытирая кулачком слезившиеся от дыма глаза, присела на кошму рядом со мной и прижалась щекой к моему плечу. Я был полон нежности к ней и ласково обнял ее. Я успел понять, что на ее долю выпадает теперь много забот — наверно, даже уроки приготовить не всегда хватает времени. Вслух я ничего не сказал, чтобы не расстраивать маму: она, видно, сама понимала все это и горевала молча.

Вспомнив про гостинцы, я открыл чемодан, вынул из него прозрачный и желтый сахар — нават, две пачки сливочного печенья, которое любила моя сестренка, янтарную брошь для нее. Мама очень обрадовалась навату. Она и прежде могла вприкуску с этим сахаром выпить целый чайник чаю и не напиться досыта. И всегда говорила, что нават особенно полезен для пожилых людей.

— Зачем ты тратился, сынок? Не надо было, — сказала мама. Но по ее ласковому взгляду я понял, что она довольна моими гостинцами.

Эджегыз хрумкала, как кролик, откусывая столичное печенье. Спохватившись, она выбежала на улицу и через несколько минут принесла на блюде мясо. Мама положила в чашу несколько кусков горячего жареного мяса, налила сверху чай и придвинула ко мне. Я отломил кусок лепешки, накрыл ею касу и с нетерпением стал дожидаться, пока лепешка размякнет от душистого пара. Я целый год не ел домашней чай-чорбы.

У мамы совсем не было аппетита, она нехотя откусывала кусочки лепешки. Заметив, что я смотрю, как она с трудом ест, виновато сказала:

— Не обращай внимания на меня, сынок. Мы с Эджегыз перекусили перед твоим приходом.

Я ел торопливо, низко наклонившись над касой. Мама очень внимательно разглядывала меня, словно старалась понять, насколько я изменился. Мне самому казалось, что я такой же, как прежде. А мама задумчиво сказала:

— Ты очень повзрослел, сынок. Хотелось мне дожить до твоей свадьбы… — и, не договорив, скорбно прикрыла рот уголком платка.

— Ты непременно увидишь мою свадьбу, — утешал я, стараясь казаться веселым. — Уж я постараюсь.

— Дай бог, — пожелала мама. — Только бы невеста нашлась достойная тебя. Выбирай, сынок, девушку, чтобы она была дочерью порядочных родителей. Ведь каждому известно, что яблоко от яблони не далеко катится.

— Мама, а как мне узнать анкетные данные родителей моей будущей невесты? — спросил я, засмеявшись.

Мама нахмурилась.

— Ты, сынок, уже сам научился думать. Черное от белого отличить можешь… Друзей и врагов нашей семьи знать должен.

Помолчали. Мне почему-то не хотелось продолжать разговор на эту тему. Я стал рассказывать про Ашхабад, про моих друзей, расспрашивать об аульных новостях, о знакомых.

Эджегыз свернула скатерку. Мама поднялась с трудом.

— Пойду полежу немного, — сказала она. — Устала. А ты прогуляйся. Наведайся к соседям, друзьям. Они, должно быть, уже возвратились с работы. Сейчас и Байрам придет, если где-нибудь не задержится…

Я вышел во двор. Солнце уже село. Стало прохладно. Я хотел повидать учителя Чары, поговорить с ним, поделиться впечатлениями. И еще надо было придумать способ увидеться с Донди. Но перед глазами стояло ласковое и больное лицо моей мамы. Казалось, в любую минуту она может меня позвать. Из-за этого пропало желание уходить со двора.

Я присел на топчан под шелковицей, росшей у нас во дворе. Через низкий забор я мог видеть всех, кто пройдет по улице. Вот чей-то мальчишка прогнал небольшое стадо овец, взлохматив облако пыли над улицей. Я сидел неподвижно и припоминал