Любовь в курятнике - Тамара Петровна Москалёва

– Да-а, ишь, как её перекособёнило-то всюё… Хорошо ли одной-то сейчас? Не наложила б на себя руки… – усомнилась негромко тётя Шура. Обратилась вкрадчиво к почтарихе: – Ню-ур, Нюра… айда ко мне, а? Или я, давай, останусь с тобой?.. Щас перину принесу, подушки…

– Идём ко мне… у меня переночуешь, – предложила одинокая Груша. Они в последнее время с Нюрой задружили и стали чуть ли ни подругами.

Покусывая платок, Нюра о чём-то думала, по-прежнему не подымая взгляда, и не сразу ответила.

– Идите, тёть Шура, Груня. Все идите. Спасибо вам. Не обижайтесь. Клянусь богом, всё нормально будет, я детям нужна.

– Вот это правильно! Ну смотри тогда… зови, еслиф чё…

Нюрка осталась одна. Она по-прежнему сидела на кухне и блуждала по углам бессмысленным взором. Ни крика, ни визга. Даже слезинки не выронила. Со включённым светом так деревом и просидела до утра. В груди у неё всё закаменело. А с рассветом подошла она к пустой полке – там ещё вчера стояли иконы, и взялась молиться. Богу всю свою душу наизнанку вывернула. Удивительное дело, ей полегчало! И будто отвалился камень, сжимавший сердце! И свободнее стало дышать. Она внезапно представила, что всё, трудом нажитое и враз потерянное, не принадлежало ей! Столы-стулья, то да сё… это же барахло! Нет, настоящее богатство (теперь думала Нюра), это её дети. И надо продолжать жить. Работать, подымать детей, только бы Бог дал здоровья. А барахло – дело наживное.

* * *

В квартире было холодно – за прошедшие сутки всё тепло выстыло. Зашёл дядька Захар, поставил у печки таз с углём, сбросил дрова. Потирая свои озябшие ладони, он поднёс их ко рту и погрел паром, – «смотри, какая холодрыга-то поднялась, а! Только вчера теплынь стояла, а уж сёдня…» Дворник посмотрел на женщину. – Ну? Как ты? Гляжу, отошла маленько? Давай-ка протоплю чуток, а то околеешь совсем! Хорошо хоть нынче выходной, на работу не надо. – Сосед захлопотал у печки. От плиты пошло тепло. Пока Нюра кипятила чай, дядька принёс из дома свою табуретку: «Дарю – сам состругал!» Хозяйка собрала на стол, вернее, на Захарову табуретку. Дворник устроился на чурбан. Сидят на кухне чай со вчерашними пряниками пьют.

– Ты, смотрю, дочка, молодец, – похвалил Захар, – взяла себя в руки, а ведь впору было повеситься! Вот так и держись! И правильно. Не шмотьё нас наживает, мы – его! А в жизни… ох, Нюра, всяко бывает. Жизнь… такая штука… Иной раз, как поддаст под задницу, так и не знаешь, куда прилетишь! Да…

К Нюре спозаранку потянулись соседи. Кто несёт подушку, кто полотенце, кто посуду, чашки-ложки, кто простыни-наволочки. Райка-Рыбиха принесла большое пуховое одеяло. Нюра не знала, как и благодарить всех. Зато в церкви она благодарила Бога за то, что Он окружил её хорошими людьми. А батюшка вразумлял прочувственно:

– Знай, дочь моя, что уйдёт со временем тоска. Но и не тревожься, если вдруг нет-нет да и заплачет душа твоя вновь… И это хорошо, ибо, не очерствела, значит, живая. Главное, сохраняй душу в чистоте, а не пекись о плотских утехах и материальном стяжании. И Господь тебя помилует. Ведь сам человек не знает, какая сила в нём таится и на доброе, и, увы, на злое. Человеческие отношения – загадка необъяснимая: на всё воля Господа нашего.

И, правда, молитвы и слова ласковые умиротворили Нюрино сердце и её взволнованную душу.

– Слава богу, хоть сберкнижку ему сдуру-то не всучила! Телевизор к приезду ребят куплю, – радовалась Нюра. А соседи ещё больше радовались: их смешливая Нюрка-почтариха снова улыбалась!

Волшебные игрушки

Время шло, и никто уже не узнавал в ней ту, беспутную Нюрку – её, будто подменили, словно она заново родилась совсем другим человеком. И ей самой стало жить спокойно в кругу своих детей, подруг и душевных соседей. Так и шло почтарихино бытьё в хлопотах и заботах. Она понимала: её материнская задача: подымать и воспитывать ребятишек. Да, и с помощью государства тоже. А потому, старшие жили и учились: кто в суворовском на офицеров – на будущих защитников страны, кто в интернате понедельно, а с младшим – Сашком, она жила круглосуточно. Нюра потихоньку обживалась. Квартира её снова становилась уютной и опрятной.

Она гладила бельё, сама искоса любовалась Сашком-крепышом: «Мм… хорошо, что девчат своих послушала и родила Сашку! А уж Грунька-то как отговаривала: «и дурью ты не майся, и как ты одна с такой оравой?..» – ой… столько разговоров… а сама навязалась в крёстные!»

Сашок возился у коробки с игрушками – их полным-полно соседи понадарили. Вытащил любимую куклёху-Лолку. – «Вот!»

– Нашёл? – спросила мама, – ну играй! Женщина была рада, что сын её не отвлекает. Она взяла простыню и шумно сбрызнула.

«Что это?» – карапуз потёр ладошкой влажный лоб, оглянулся туда-сюда. Стал внимательно смотреть на маму. А мама, убрав простыню, расстелила полотенце. Поднесла к губам кружку – щёки её превратились в шар, нос сделался пуговкой. Она сильно дунула водяной пылью. Утюг зашипел и, сверкая, заскользил по материалу. Нюра снова отхлебнула из кружки – пыльный фонтан окатил… Саньку! Малыш взвизгнул! Выронив куклу, закрыл голову руками, захохотал! «Как-кая мама!»

– Ну вот и всё, – женщина обтёрла ребёнка и выключила утюг.

– Всё? – уточнил сынок.

– Ага, – кивнула Нюра.

– А теперь стих. Рассказывай!

– Про Кошку? Слушай, – мама, раскладывая бельё, стала с выражением читать любимый стишок сына:

Кот-сапожник рыжей Кошке

Сшил красивые сапожки.

Вышла Кошка погулять —

Всем сапожки показать!

Удивляется народ:

«Молодец сапожник-Кот!»

Хороши у Кошки

Новые сапожки[1]

– Дай мне, – попросил Сашок и показал на утюг.

– Утюг? Да ты что? Он же горячий! Давай, я тебе лучше сказку расскажу. Или… вон игрушками занимайся.

Саня мурлыкал песенку, складывая кубики, а Нюра с модным журналом (завтра утром надо выкинуть адресату) устроилась около. «Вот это… да… – носят же люди…»

– Дай мне! – снова потребовал Сашок.

– Не поняла… – оторвалась от чтения мама.

– У-тю-гу!

– Сыночка, я же сказала: утюг – не игрушка!

Не капризный обычно малец вдруг скуксился, неуклюже поднялся и упрямо затопал: «Утюгу дай!» Нюра усмехнулась: «нашёл игрушку!» – поднесла Сане остывший утюг: «Чем бы дитя ни тешилось…» Счастливый малыш засеменил по ковру, подёргивая тяжёлую жестянку за шнур. «Мама, видишь!» – утюг, кудлатой собачонкой, прыгал следом, радостно поблёскивая бочками.

– Хм,