Мои семнадцать... - Леонид Александрович Александров

— Достается, Яша.

— Н-да-с…

У Малова лицо румяное. Темные брови брошены от переносья к вискам в стремительном взмахе. Черные глаза посажены глубоко, и потому кажется, что он смотрит исподлобья, но в них светятся доброе внимание и пытливость.

— Ну, ничего! — сказал он, снимая и бережно откладывая на ближний чемодан новенькую артиллерийскую фуражку. У него и погоны были черные, с малиновыми кантами и значками в виде скрещенных пушечных стволов. — Ничего. Возвращаются ведь фронтовички? Наведем порядок. Капитальный.

Он достал из нагрудного кармана кителя алюминиевую расческу и причесал волосы. Покосился на Нюру, улыбнулся и подмигнул:

— Мы сейчас с тобой позавтракаем, Нюра! Нюрой, кажется, тебя зовут, если мне не изменяет память? А здорово ты подросла, расцвела! Сколько тебе, интересно, лет? Я тебя, спящую-то, и не сразу узнал: лежит раскрасавица такая, фу-ты, ну-ты! А проснулась — да это же Щипановых дочка! Замужем уже, наверное? Хотя — какие сейчас к черту мужья! Ну, ничего! Ничего. Это дело поправимое. Айн, цвай, драй, как говорят немцы, раз, два, три, а то и меньше.

Пока Малов выговаривал все это, руки его соорудили столик из двух чемоданов, положенных друг на друга плашмя, и выложили на этот столик из вещмешка уйму съедобных вещей, в которых глазам растерявшейся Нюры невозможно было разобраться. Просто она за годы войны отвыкла от такого обилия съестного враз, а ко многим вещам, особенно к консервам, вообще не привыкла. А Яшка Малов все сновал руками. И несмотря на то, что он молол чепуху и дурачился, Нюре было приятно слушать его четкую, пулеметную скороговорку — каждое слово, каждый слог как бы разделены черточкой: «Сколь-ко-тебе-ин-те-рес-но-лет?»

Приятно было следить за его быстрыми и четкими, как та же скороговорка, движениями: раз — взял, два — поставил, три — поправил.

Нюра помнила возвращение первых демобилизованных. Те были какие-то серые, кое-как одетые, очень усталые. А Яков Малов сиял, светился, он был весь праздничный. И это радовало Нюру.

— Ну и шнапсу не мешает дернуть со встречей! — сказал Яша, доставая из вещмешка фляжку в суконном чехле.

— Чего, Яша?

— Шнапсу. Шнапс — по-немецки та же водка. Только разве похуже будет.

— Она, что, и вправду немецкая? — спросила Нюра, осторожно кивнув на его фляжку. — То есть, он… шнапыс?

— Ха-хо! Чистокровная русская водочка! Это мы, фронтовики, привыкли называть ее так. А немцы свой дрянной шнапс, говорят, водкой величают. Солдатский обычай: вражескими словами пощеголять. Только ты немножко неправильно произносишь это слово: надо коротко — шнапс! А не шнапыс.

Малов отвинтил с фляжки колпачок, перевернул его и наполнил до краев светлой жидкостью, звонко булькающей. Подал Нюре.

— Ну! Со встречей! Поздравь меня с возвращением, Нюрочка милая!

— Со встречей… С благополучным возвращением тебя, Яков… Яков Григорьевич!

— Спасибо! Во, порядок! Давай закусывай вот Америкой!

Он подвинул Нюре банку со свиной тушенкой, развернул и подал ей что-то такое алюминиевое, оказавшееся одновременно и ложкой с одного конца, и вилкой — с другого.

— Будь счастлива, Нюрочка!

— Спасибо, Яков Григорьевич!

Малов принялся закусывать, пользуясь широким складным ножом. Коровы повернулись и потянулись к ним, шумно принюхиваясь.

— Ну, ну, сестрички! — Яков отвалился на бок, взял ломоть хлеба, разломил его пополам и сунул в коровьи морды. — Теперь идите. Паситесь. Это ваше кровное дело. Вам легче прожить…

Нюре показалось, что Яков уставился на нее и не сводит глаз. Она встревоженно подняла голову и увидела: тот смотрит мимо нее, смотрит на раскинувшееся внизу село.

— Как там мой домишко, Нюрочка?

— Какой домишко? — растерялась Нюра. — А! Стоит. Целый. Как заколотила Настя, сестра твоя, когда уехали эти, эвакуированные, так и стоит. Целый.

— Ну, ладно. К осени отремонтирую капитально — дворец будет. А ты что давеча сконфузилась? Когда узнала меня?

Нюра и теперь так же смутилась.

— Ну, ладно. Еще по одной!

Выпили, закусили.

— Кушай, Нюрочка, кушай! Тараньку вот шелуши.

— Спасибо, Яков Григорьевич, наелась, спасибо!

— Да что ты заладила: Яков Григорьевич да Яков Григорьевич! Сначала так хорошо было: Яша, Яша!

— Так то ведь сначала…

— Ну, ладно. Закрой глаза!

Нюра послушалась. Малов долго возился с чемоданами, сопел. Потом на Нюрину голову легло что-то воздушно-невесомое.

Она испуганно открыла глаза.

— Ай-яй-яй, какая непослушная — не может дождаться команды!

Нюра потянула за край того, что неслышно лежало на голове, и вытянула… шелковый синий платочек.

— Ой, зачем это?!

— Ну, ну! — натужно выговаривал Малов, силясь закрыть чемодан со вздувшимся добром. — В подарок это. Я так решил: первому встречному односельчанину — подарок. Будь ты мужчиной — другое получила бы.

— Да ведь это денег каких стоит, поди!

— Мы же не на базаре. Дарю от чистого сердца.

— Спасибо, Яков Григорьевич!

— На здоровье, на здоровье, Нюрочка!

День разгорался добрый и ясный — только звон стоял над полями, Нюре стало так хорошо и вместе с тем до того грустно, что глаза разом застило слезами.

— Ты чего это?! — встревожился было Малов, но и его осенило: — Не буду, не буду…

И опять завелся четкой и ловкой скоростью движений — раз, два, три, и чемоданы встали в ряд, вещмешок прислонился к ним. Малов поднялся на ноги, попутно прихватив шинель. Прежде чем встряхнуть ее, сморщился:

— Фа! Доннер веттер! — Для Нюры сделал перевод: — Со станции добирался на попутной — горючее в МТС везли.

Бросил шинель на чемоданы с нарочитой небрежностью и встал в позу «руки в боки, нос на плечо».

И китель темно-зеленый сидел на нем хорошо, и брюки темно-синие, офицерские же, сидели на нем хорошо, и сапоги и фуражка — все-все сидело на нем хорошо. Колодки — орденов ли, медалей ли — скромно высвечивали на левой половине груди, на правой сверкал яркий значок «Гвардия», неброско значились три полоски ранений. В них Нюра уже разбиралась и определила: Яков Малов был ранен дважды легко и единожды тяжело.

— Ну, ладно! — сказал решительно Малов и засобирался. — Пора в путь-дорогу.

Он легко взвалил спаренные ремнем чемоданы на плечо, один за спину, другой на грудь. На свободное плечо вскинул вещмешок, а поверх — шинель, тоже офицерского покроя, и из этой тесноты прощально кивнул Нюре.

Она встала и поклонилась ему поясно.

Пропуская мимо себя солдата, коровы разом подняли головы, не переставая жевать, проводили его задумчивым взглядом, разом оглянулись на Нюру, как бы спрашивая: «Робить-то будем сегодня, аль уж и нет?»

Нюра подняла с соломы ветку с тремя крохотными бурыми листочками, поднесла к лицу, и душу ей пронзило тонким горьким ароматом — ароматом весны и… увядания.

Так всегда пахнут отломленные ветки с еле распустившимися почками.

5

…Снова Нюра шла по