Мои семнадцать... - Леонид Александрович Александров

Нагоревший конец цигарки обрушился, наверное, прямо в рукав курильщика: он зачертыхался, принялся шумно и суетливо отряхиваться. Возился с этим долго, однако не забыл, на чем остановился:

— Но, думаю, для разгона нам с тобой хватит. Учти, у меня рука легкая… У меня… Я…

И пошел, и пошел: «у меня, я, у меня, я!». Скромненько намекнул на то, сколько барахла привез. Как уже окончательно и бесповоротно решенное, выкладывал свои намерения на ближайшее будущее, на несколько удаленное и на самое отдаленное.

— Чего молчишь? — спохватился наконец Малов.

— А что я скажу? У тебя все уже обмозговано.

— Да как иначе! С бухты-барахты с этим делом ничего не выгорит. Я, может, уже полгода, помнишь, с того самого дня, — только о тебе и думаю!

— А мне начхать на это! — взорвалась Нюра. — Понимаешь, начхать, если ты без меня все решил! Я человек… Не вещь и не корова. И ты должен, обязан спросить меня. Вот спроси-ка, спроси, — может, я с тобой и на одной улице жить не захочу, а ты мне толкуешь о теплом, уютном стойле, что приготовил для меня в своем хлеву, мол, как заведу, так и стой смирнехонько!

— Ты чего? Ты чего это? Чем я тебя обидел? Это сейчас, что ли, что обнял? Так, может, я испытывал тебя!

— Ой, да я совсем не об этом! — устало вздохнула Нюра и оперлась руками и подбородком о черенок лопаты. — При чем тут обида!

— Не знаю, какого… тебе еще надо! — просто и буднично выматерился Малов.

— Не притворяйся. Знаешь, — спокойно возразила Нюра. — Жеребец, и тот сначала к морде кобыльей лезет, а ты сразу к хвосту. Вот и получаешь копытом по рылу. Айн, цвай, драю-то и нету.

— Ах, ты во-о-он как-ка-а-ая! — воспрянул злым духом Малов и, запустив цигарку черт-те знает куда, пошел на Нюру.

— А ты-ы-ы дума-а-ал?! — передразнила она.

— Ну вот что, девка! — угрожающе понизил голос Малов, остановившись совсем близко. — Таких мы много видели, которые любят цену себе набивать. А уж я тебе устрою! Ты у меня завтра же взревешь, понимаешь, запросишь пощады! Меня многие видели, как я ехал сюда, ферштеен?.. И кто поверит, что мы сегодня тут с тобой только разговорчиками занимались? Стоит мне только сболтнуть…

— Дава-а-ай, дава-а-ай! — рассмеялась Нюра. — Да-ва-а-ай, Яша! Эх ты…

Хотела уже повернуться и уйти — вспомнила прежнего Яшу Малова, того, весеннего.

— Вот что, Яша, ты выбрось дурь из головы, тебе это не к лицу. Женись. Нынче же. А то и вправду изварначишься. Варю Токманцеву вон возьми. Она уж давно сохнет по тебе. Хорошая девка…

Малов покаянно вздохнул:

— Эх-х, слушай, Нюра! Ты сдурела, ей-богу! Конечно, я тут сморозил кое-что, понимаешь… Но это — с обиды. Да и хлебнул уже маленько… Конечно, может, я и не так подошел к тебе. Но это — сдуру! Ей-богу, понимаешь! Все-таки у меня что-то есть к тебе. К тебе! Только я не умею сказать…

Между делом он опять задымил.

— Я, Нюра, хочу красиво и ладно жить… У меня, может, свой пятилетний план. Я хочу пожить так, как мне хочется. И я имею на это право, полное фронтовое право. Нет, я в кусты не заползу, но положенную мне радость, не греши, отдай! Положено — даешь!

«Да, от тебя не уйдет!» — подумала Нюра, вспомнив, как Малов утвердился на должности бригадира, сославшись на то, что он был призван в армию именно из бригадиров. И сняли с должности старательного, хорошо справлявшегося человека, фронтовика же.

— Что-то не пойму я тебя, Яша… Ну пусть все это так, но я-то, я-то здесь при чем?

— То есть как?! — удивился и Малов, резко отнял от лица распаленную цигарку. — Без тебя я… зачем я? Все, что положено мне по праву, я возьму, вырву, выдеру с корнем! А вот ты…

Нюра рассмеялась — думала, что только для себя, но ее смех услышал и Яша Малов, забеспокоился:

— Чего опять? Ну, чего ты?!

— Да ничего, Яша, ничего. Смешно немножко. Значит, чтобы ты мог свободно хапать, я должна выйти за тебя замуж? Не-е-ет, милый женишок, не надейся и не жди! Как по-немецки «до свиданья»?

— Иссохнешь! — выкрикнул Малов.

— Пусть! — засмеялась Нюра.

— Вся молодость пролетит!

— А с тобой съякшаюсь — так при мне останется?

— Спохватишься!

Самсон, с ходу огретый нагайкой, обиженно всхрапнул и понес ходок сильными рывками. Нюра представила себе, как при этом должна мотаться голова Яшки Малова, и невольно улыбнулась. И тут же взяла ее такая обида, что глаза зарезало.

Дорога в такую глухую темень показалась непреодолимо трудной: Нюра едва выбралась на перевал. Здесь остановилась передохнуть.

Внизу, в глубоком провале долины, чуть осветленном легким ровным туманом, кое-где, редко-редко, мерцали огоньки коптилок в домах. Где-то в середине села играла гармонь. Временами ее переборы доносились наверх с такой ясностью, с такой чистотой лада и задушевностью звуков, что сжималось и замирало сердце. Больно, невыносимо больно было смотреть на родное село вот так, сверху, из темноты ночи, и угадывать его только по двум-трем огонькам да тоскливым всхлипам одинокой гармошки.

«Ты еще разревись у меня! — пригрозила сама себе Нюра и удивилась: — Что же это со мной…»

4

Дальше она и шагу не успела шагнуть: где-то невдалеке всхрапнула лошадь, послышалась стукотня колес…

«Неужели Яшка-Малашка возвращается?» — подумала Нюра и улыбнулась новому имени бригадира, пришедшему на ум так нечаянно.

Но нет, дорога впереди была тиха и пустынна. Кто-то пробирался снизу от села по меже, по давно заброшенной, заросшей бурьяном дороге. Кто-то чужой, должно быть, заблудился. Упрется в лес, а дальше куда? Нюра хотела уже окликнуть через все картофельное поле, но вдруг будто кто под бок ее толкнул: «Батюшки! Да это же за картошкой! Воры!»

Все последующее ей показалось игрой в прятки. Тот или те, кто приехал за картошкой, конечно, старались не шуметь, к тому же они теперь съехали с межи на мякоть поля. И Нюра пробиралась в темноте наобум, чутко прислушиваясь и держа лопату на весу и на отлете, чтобы случайно не звякнуть ею.

Столкнулись внезапно: выросла перед Нюрой лошадиная морда, зашумела на бурту солома, и на ее светлоте хорошо обозначились две согнутые фигуры.

— Кто что здесь делает?! — громко и четко спросила Нюра, чувствуя, как при этом у самой потянуло сквозняком по спине.

Один из тех упал и замер, второй подпрыгнул и заорал:

— Кто это?!

— Хозяйка.

— Я те вот дам сейчас «хозяйку»! — голос был незнакомый и грубый, властный — голос человека, привыкшего