И Маркс молчал у Дарвина в саду - Илона Йергер

– Но вы же не?..

– Нет, конечно, нет. Ни слова.

– Он правда сохранил письмо?

Доктор Беккет выпрямил длинный торс и откинулся на спинку кресла. Он смотрел на бледного, склоненного Дарвина, в такой позе производившего еще более хрупкое впечатление, чем последнее время.

– Знаете, мистер Дарвин, ваша теория эволюции имеет больше общего с коммунизмом, чем вы, возможно, думаете.

– Я вас умоляю, к таким неверным суждениям с вашей стороны я не привык. Скажу только: кооперативные общества!

– Я о другом. Мне кажется, ваши теории связаны иначе. В самом деле интересно. Я спросил у Маркса, какого он мнения о вашем учении об эволюции. И он в самых высоких словах похвалил его за то, что оно смело всю, как он выразился, «сверхъестественную дребедень». Вы своей теорией заложили естественно-историческое основание коммунизма, буквально сказал он.

– Полная чушь! Природа и коммунизм, как вода и огонь! Я несколько десятков лет рассматривал под лупой скелеты животных и семена растений. Целых восемь лет жизни просматривал себе глаза, потому что изучал под микроскопом тысячи и тысячи крошечных усоногих раков из всех океанов мира. Хотите знать, почему меня не удержали от этой каторги даже черные точки перед глазами? Даже когда они начинали плясать и я больше ничего не видел, к тому же регулярно терял сознание?

Доктор не успел произнести ни звука, а Дарвин уже продолжил:

– На берегу Чили я нашел необычного усоногого рака, который, как я заметил годы спустя, анализируя все свои привезенные образцы, существенно отличался от описанных на тот момент видов. Чтобы вы лучше могли себе представить – он был меньше булавочной головки. Сначала я решил, это маленькое чудище, выродок. Куда там! Рассказать вам, что такого особенного было в том животном? Он просверлил себе дырку в определенном моллюске и распрекрасно жил на нем паразитом.

– Но, мистер Дарвин, вы отклоняетесь от…

– Знаете, усоногие обычно гермафродиты. У каждого животного есть как женские, так и мужские половые органы. Но едва я начал ими заниматься, как, помимо этого сверлящего вида из Чили, встретил самцов, состоявших исключительно из крошечной головки и огромного полового члена. Куда же подевалась самка? Кроме того, я обнаружил очень малочисленный вид усоногих, которые намертво прикрепляются к телу самки и проводят так всю свою паразитическую жизнь, никуда не отлучаясь. А еще гермафродитов, мужские половые члены которых печально скукожились, то есть они, видимо, находились на пути превращения в самку.

– Достойно сожаления. Но, мистер Дарвин, мне бы хотелось…

– Это нужно было исследовать! За большие деньги я заказал новый микроскоп, чтобы разобраться в столь поразительном разнообразии. Я систематически просил присылать мне усоногих изо всех океанов, брал на время коллекции из музеев естествознания, сравнивал окаменелости с живыми экземплярами и в конце концов смог предъявить доказательство того, что гермафродиты мельчайшими, почти незаметными шагами превращаются в двуполых существ, иными словами, образуют новые виды из существующих. Через восемь лет мне больше не нужно было разгадывать тайну создания видов, я практически сам стал ее свидетелем.

– Вообще-то я хотел…

– Однако решающий вопрос: где начинается новый вид? А в каких случаях речь идет лишь о вариативности? Прошу вас, подумайте коротко об этом. Такие удивительные метаморфозы могут в самом деле свести с ума. На примере усоногих раков я смог доказать, что сегодняшние виды – вариант вчерашних. Я назвал их «зарождающимися видами». И могу заметить, до сих пор считаю определение точным.

– Мистер Дарвин, если честно, мне…

– Я исследовал, пока не начинал терять рассудок от запаха спирта и не мог больше подавлять рвотные позывы, потроша вонючие крошечные трупики. Желудок мой с тех пор сокрушен, но я разгадал тайну мелких чудовищ.

– Карл Маркс считает…

– Позвольте мне кратко довести историю до конца. Мои впервые описанные животные, разумеется, не имели названия. И поскольку я ненавижу латынь, мне было трудно его придумать. Но история, пожалуй, ведет еще дальше.

– Не сомневаюсь.

– Намного более важной проблемой была следующая: все требовало новой классификации этой большой группы животных. Ведь они не моллюски, как долго думали. Они родственники крабам, то есть близкая креветкам и лангустам группа раков. Удивительное открытие. Стало быть, я переместил усоногих в совершенно другой раздел царства животных. Потребовались новые роды, новые подвиды, вся систематика пошла прахом, и я написал самый толстый свой труд.

– Поздравляю! Но давайте же наконец…

– А почему вы все это должны сейчас выслушивать, дорогой Беккет? Поскольку я исхожу из того, что оба моих тома о сirripedia свыше тысячи страниц в совокупности вы штудировали примерно с таким же тщанием, как я «Капитал». Одно, по крайней мере, ясно как дважды два: прообразы коммунистических утопий за все эти годы ни разу не всплывали у меня под микроскопом. Нигде. Черт бы его побрал!

– Вы имеете в виду бедного Маркса?

– Почему бедный Маркс? Скорее уж бедный Дарвин. Разве вы не видите, что в угоду своей левой идеологии он злоупотребляет мной и моей теорией?

– Но ведь именно вы предоставляете научно обоснованные доказательства развития растений и животных. И только что мне весьма наглядно это продемонстрировали. Речь не идет о Боге, который одному усоногому раку подарил чрезмерный половой орган, а у другого, наоборот, отобрал. Нравится вам или нет, вы даете материалистическое объяснение мира и тем самым играете на руку Марксу.

Дарвин застонал. Не дав ему отдышаться, доктор Беккет продолжил:

– Судя по всему, Маркс – в прочих отношениях скорее немецкий грубиян – прямо-таки с нежностью любит плоды ваших трудов: замену Божьей длани эволюцией. По его мнению, метафизике нельзя нанести более тяжкого удара, чем доказать, что природа уже миллионы лет пуляет вслепую.

И опять доктор не дал собеседнику вставить ни слова.

– Поскольку Создатель, полагает мой пациент, навсегда повержен, он с радостью может раскрыть истинный характер религии и разоблачить ее как придуманную для людей сказку. Что, конечно, утверждали и до него, но не имея за спиной вашего естественно-научного объяснения. Маркс тоже прежде называл религию «опиумом для народа». Разве не великолепный образ?

– Опиум? Это что еще такое?

– Он полагает, бедные, которым нечего особенно ждать в нашем мире, утешаются верой в вечную жизнь. Вера помогает им бежать от печальной реальности, как под воздействием опиума. Поэтому он называет религию вздохом угнетенной твари и сердцем бессердечного мира.

Дарвин схватился за голову, как будто предупреждая своего доктора, что у него сейчас опять начнется мигрень. Но Беккета было не остановить.

– Боюсь, вам придется согласиться с тем, что власть имущие используют религию для подавления людей. Держитесь! Не ропщите! Прилежно