Сны деревни Динчжуан - Янь Лянькэ

– Сюцинь, – крикнул ей в спину Ли Саньжэнь, – ты взяла печать динчжуанского селькома?

– Что она, золотая, ваша печать? – сердито ответила Чжао Сюцинь.

Ли Саньжэнь растерялся, немного подумав, присел на корточки рядом с Чжао Дэцюанем и вкрадчиво спросил:

– Братец Дэцюань, нам с тобой обоим уже за пятьдесят, если ты взял у меня из-под подушки печать – сделай милость, верни.

В ответ Чжао Дэцюань истово замотал головой.

– Правда не брал? – не отставал Ли Саньжэнь.

И Чжао Дэцюань кивнул.

Лишившись последней надежды, Ли Саньжэнь поднялся на ноги, на лбу его от волнения тоже выступила испарина, словно холодный пот Чжао Дэцюаня переполз на его лицо. Ли Саньжэнь с умоляющим видом обвел глазами толпу и громко проговорил:

– Без денег я обойдусь, но у кого печать динчжуанского селькома, верните ее, сделайте милость. Эту печать я несколько десятков лет при себе держал, дома в сундуке запирал, а если куда уходил, прятал ее за пазуху, а вчера вечером положил печать с деньгами под подушку, утром встал – и ни печати, ни денег.

Ли Саньжэнь прокричал:

– Без денег я обойдусь, только печать верните!.

Тем все и кончилось.

Кончилось, будто ничего и не было.

Прошло три-пять дней, то ли три, то ли пять дней, и люди в школе притихли, успокоились и притихли. И Линлин вышла из школы и направилась к школьному туалету. Мужской туалет стоял к востоку от школы, а женский – к западу. Линлин шагала к туалету в своей красной куртке, словно плывущий на запад огонек. Солнце забралось уже высоко и припекало с середины неба, и люди высыпали во двор погреться. Уселись в рядок и грелись на солнце. Морили свои хвори, морили свой век, морили судьбу. И тут Чжао Дэцюань увидел, как мимо в красной курточке проплывает Линлин, оглянулся по сторонам – люди похрапывали, разомлев на солнце, тогда Чжао Дэцюань поднялся с места и пошел за ней.

Остановился у двери в туалет и стал поджидать Линлин.

И вот Линлин вышла из туалета.

И увидела Чжао Дэцюаня. Смерила Чжао Дэцюаня презрительным взглядом и хотела было пойти прочь, но он шагнул ей навстречу и мягко заговорил:

– Линлин, послушай! Продай мне свою курточку, сделай милость.

Линлин посмотрела на него с еще большим презрением.

Чжао Дэцюань натянул на лицо улыбку, изможденную улыбку, бледную улыбку, тугую улыбку.

– Можешь поднять меня на смех, – улыбаясь, проговорил Чжао Дэцюань. – Мне все равно этой зимы не пережить. – И повторил, согнав улыбку с лица: – Можешь поднять меня на смех, но когда я женился на твоей тетушке, то обещал пошить ей красную шелковую курточку, а теперь вот сын у меня скоро женится, сам я скоро помру, а она до сих пор помнит, что я ей курточку задолжал.

Говорит:

– Я одной ногой в могиле стою, но перед смертью хочу подарить жене красную шелковую курточку.

Линлин глянула на него и молча прошла мимо.

Он крикнул вдогонку:

– Дам за нее пятьдесят юаней! По рукам?

Линлин шагала прочь.

– Восемьдесят юаней! По рукам?

Она уходила все дальше.

– Сто юаней! По рукам?

Линлин обернулась и крикнула издалека:

– Съезди в город да купи!

5

Тем все и кончилось, тихо и мирно. Тем и кончилось, будто не было.

Всего-то пропало немного зерна и денег, пропала печать и ватная куртка, да и воры быстро нашлись. Чжао Дэцюань хотел перед смертью подарить жене красную шелковую куртку, он обещал справить ей такую куртку еще до свадьбы, но теперь и сыну его пришла пора жениться и жить своим домом, а жена обещанной куртки так и не дождалась. Лихоманка Чжао Дэцюаня почти доконала, но долг есть долг. И чтобы вернуть долг, Чжао Дэцюань ступил на воровскую дорожку. А Чжао Сюцинь не хотела прислуживать людям бесплатно и стащила из мешка столько риса, сколько причиталось за ее работу. С того дня в школе завелись новые правила: Чжао Дэцюань вернул куртку Ян Линлин, а Чжао Сюцинь и две ее помощницы остались кашеварить на кухне, но больше не вносили в общий котел ни риса, ни муки, ни других продуктов – готовили бесплатно, ели тоже бесплатно. И еще было решено, что, если впредь кто-то из больных попадется на воровстве, его в тот же день прогонят из школы домой, чтобы умирал в своей постели.

Всем не сегодня завтра на тот свет отправляться, что толку расстраиваться по пустякам. Но Ли Саньжэнь так и не мог смириться с пропажей печати динчжуанского селькома. Твердит: «Чего ее искать, чего искать, в деревне и селькома-то нет», а сам пойдет у одного на кровати пошарит, у другого узел с вещами перетряхнет, все мышиные норы на втором этаже обыскал, а если бы мог, то и в каждый мышиный катышек заглянул бы.

Но печать так и не нашлась.

Не нашлась, и с той поры Ли Саньжэнь изводил себя тоской: бывало, сидит на месте и вдруг ни с того ни с сего вздохнет. Да так протяжно, будто груз у него на сердце шире неба и тяжелее земли. Но вот однажды за целый день Ли Саньжэнь ни разу не вышел посидеть на пригреве во дворе, не вышел посидеть на солнце у окна, вместо этого залез под свое одеяло и носа наружу не показывал. Как залез ночью под одеяло, так до самого утра под ним и лежал, и утром не вылез наружу, и днем, и даже когда пришла пора обедать, он остался лежать под одеялом. Дед велел моему дяде позвать Ли Саньжэня обедать, и дядя, постукивая палочками по эмалированной миске, зашел в комнату, где стояла койка Ли Саньжэня, и крикнул:

– Дядюшка Саньжэнь, обедать!

Ли Саньжэнь ничего не ответил, и дядя спросил:

– Почтенный староста, вы что, обедать отказываетесь?

Ли Саньжэнь снова ничего не ответил, тогда дядя шагнул к кровати и попробовал его растолкать, но Ли Саньжэнь оказался недвижимым, словно каменный столб. Дядя поспешно откинул одеяло и увидел, что лицо у старосты давно позеленело.

Сделалось черно-зеленым, как шпинат.

Ли Саньжэнь отошел.

Давно отошел. Может, еще до полуночи, а может, и после полуночи. На краю подушки виднелась лужица крови. Темно-бурой крови, похожей на темно-бурую грязь. Темно-бурую грязь, застывшую в лед. Чжао Дэцюань болел тяжелее, но до сих пор жил, а Ли Саньжэнь был еще не так плох, но отошел. Ли Саньжэня вырвало кровью, но лицо у него почти не перекосилось, значит, перед смертью он не сильно мучился, покашлял немного, сплюнул кровью и отошел. Но все-таки в чертах его читалась обида. Глаза Ли Саньжэня оставались распахнуты, и рот открыт, словно он собирался что-то сказать