Рассказы об эмоциях - Марина Львовна Степнова

– Не жила, а выживала. Это была не ваша нищета, когда вам со всех сторон слали хлебные карточки, а моя, когда я дважды ночевала с ворами за ужин.

Анна взглянула на нее с интересом. Это было любопытно, она не имела такого опыта. Это было достаточно бесстыдно и даже, пожалуй, слишком бесстыдно, чтобы быть поэзией. Впрочем, она могла это и выдумать. Анна знала себя и на некоторые вещи не могла пойти ни в каких обстоятельствах.

– И немцы могли меня взять четыре года кряду, каждый день, каждую ночь.

– Меня могли взять тридцать лет кряду, а могут и теперь.

– Я вытравила ребенка в тридцать втором, от этого чудовища, я даже не узнала его пола, – шепотом провизжала Нина.

– У меня погубили ребенка, это не мой ребенок, я не узнаю в нем моего несчастного мальчика, – шепотом прорыдала Анна.

Все-таки перечень своих несчастий она начала с газетной травли, а не с этого; была это стыдливость страданья или застарелая привычка к публичности, Нина не знала, но понять могла в обоих случаях.

– В конце концов, черт бы всех побрал, это был ваш выбор! – почти крикнула Нина. – Вы хотели быть святой Анной, вы стали святой Анной.

– Я стала блудницей и монахиней, – покачала головой Анна, – я стала последней из последних.

– De cette position, vous pouvez faire une pose![2] – процитировала Нина из одного циничного француза, которого Анна, впрочем, не читала, поскольку вообще выпала из мирового литературного контекста. – Из этого тоже можно воздвигнуть монумент.

– Ну, – сказала Анна с неожиданной гордостью, – я кое-что из этого сделала.

Она помолчала.

– Наверное, все, что можно, – добавила она тихо.

– Я тоже кое-что сделала из ваших исходных данных.

– Конечно! – сказала Анна с тем внезапным порывом, за который ее так любили все искавшие утешения и оправдания. – Ты прожила прекрасную жизнь. И у тебя много еще впереди.

– Вы думаете?

– Tu vas me survivre, c’est sûr[3], – сказала она с прекрасным парижским выговором, который почти никогда в жизни ей не пригодился. – В конце концов, мы не сиамские близнецы.

– Вы ничего не знаете, – сказала Нина. – Вы не знаете, что значит быть виноватой.

– Я не знаю? – спросила Анна, подняв правую бровь. В этой приподнятой брови было столько негодования, что ее вполне можно было назвать une grand signe[4], но некому, некому.

– Вы знаете, что такое быть виноватой перед дураками, перед ничтожествами. Вы не знаете, что такое быть виноватой перед собой, перед Родиной. La patrie n’est pas un son vide![5] Никогда, ни одной минуты я не жила без этой вины. Я жизнь прожила с чувством предательства.

– Всякий приличный человек, – веско сказала Анна, – всю жизнь живет с чувством предательства. Тот, кто этого чувства не знает, мог бы и не родиться, ничего бы не случилось.

– Это гадкое чувство, никто ни в чем не виноват! Это рабское чувство! Я не поехала, когда могла, и в конце концов я горжусь, что сбросила этот ошейник!

– Я могу это понять, – сказала Анна неожиданно смягченным, виолончельным голосом. Когда-то и у Нины был такой голос, но теперь он был визгливым и хриплым, нормальным голосом спортивной американской старухи. – Но у меня ничего не было, кроме этого ошейника. Я потеряла всех, кого я любила.

– У вас есть хотя бы это утешение, – отрезала Нина. – Всех, кого любили, всегда теряешь, но у вас их по крайней мере отняли. А я потеряла их сама, потому что один был агентом, второй – импотентом, а третий – вице-президентом…

– Это прекрасно, – вдруг сказала Анна. – Le talent ne peut pas être bu[6]. Это могло быть стихотворением, твоим лучшим стихотворением.

И, глядя друг на друга, эмигрантка и туристка засмеялись тем неуместным девчоночьим смехом, за который их так любили одни и ненавидели другие.

4

В «Ротонде» было душно, дымно и тесно. Артур быстро напился.

– Ну, скажи, – Аня-младшая тоже легко переходила на «ты», и он был в самом деле славный старикан. – Скажи, ты богатый?

– Не очень богатый. – У него была странная речь, никакого акцента, и даже давно забытые интонации, которые Аня слышала только у очень старых москвичей, но он неуверенно строил фразы и забывал русские слова. – Не совсем богатый. Но я совсем не бедный. Ты могла бы украсить мою старость, но у меня есть старая подруга в Princeton.

– А счастливый?

– Счастливых нет, – сказал он, – таких, как вы это думаете в молодости, счастливых не бывает. Но я не очень несчастный.

– А скажи, Акума… Анна, мы все так ее зовем… она была очень очаровательна в молодости?

– Акума была интересная, – медленно сказал он, особенно тщательно подбирая слова. – Акума была исключительная, и при ней… так это бывает… ваша жизнь казалась вам более значительной, чем обыкновенно. Каждый хочет, чтобы его жизнь была значительной, и при ней вы ощущали, насколько вы на месте… насколько вы не просто так. Это воздействовало. В ней вообще воздействовало многое.

– Это из-за стихов? – ревниво спросила Аня, о которой никто не говорил ничего подобного.

– Нет, стихи нет. При чем стихи? Стихи воздействуют… с очень большим выбором, не на многих, – он словно переводил с английского, и многое уже было непереводимо. – Стихи переоценивают вообще, особенно переоценивают русские. Они в них вкладывают слишком много усилий, чтобы было в рифму. А рифма не нужна, стихи – это не рифма. Лучшие стихи называются белыми. В стихах должна быть мысль, ее тогда видно. Но воздействуют не они, а просто есть человек, который всему может придать значительность. Вот когда она входит, и сейчас тоже, то у всего есть значительность. Это потому, что она так все воспринимает – в десять раз больше. Когда трагедия, то это античная трагедия. Когда любовь, то это античная любовь. Когда секс, то это античный секс. Вы молодые, у вас это как чихнуть, вы не можете это так понять.

– Отчего же?! – обиделась Аня.

– И тогда, – продолжал он, не слушая, – тогда вы не имеете сил ей противостоять. Вы делаете то, что она у вас просит. Даже когда она просит то, что вы можете сделать только один раз и для себя. Но вы делаете это для нее и потом жалеете много раз. А ведь это могло бы вам понадобиться больше, чем ей. Быть евреем в нашем веке – это довольно-таки любопытный вызов. Это не все могут. Но вы делаете это ей, потому что таков ее каприз.

Аня смотрела на него с некоторым