Трое в тайге - Станислав Васильевич Мелешин

И я не могла с ним не согласиться, раз уж пришла такая стадия нашей любви.

Гоша стоит теперь бледный-бледный и крепко держит меня за руку, будто я хочу убежать.

— Ну, что стоите, как на выставке, что-нибудь случилось, Куликов? — сердится отец.

Я заметила, как Гоша снова покраснел, растерялся и вместо обычного «я строго официально» сказал, заикаясь:

— Товарищ Павел Тимофеевич!

А потом он шагнул вперед, поклонился и громко проговорил:

— Мы с Леной решили пожениться, то есть мы любим друг друга и уважаем, и вот мы категорически пришли узнать, как вы на это смотрите и… вообще.

— Значит решили… вообще, — и отец замолчал, сурово нахмурившись, мне показалось, что вот он набросится на нас с кулаками и никакие обычаи тут уж не помогут. Гоша стоял впереди — худой и тонкий, в выутюженном мною пиджачке, и когда поворачивал ко мне лицо, усыпанное веснушками, то моргал мне: «мол, не трусь», и лицо его было какое-то боевое, красивое, как на плакате, и мне стало понятно, что Гоша не отступит и добьется своего.

— Я знаю, — сказал Гоша, — вы на меня смотрите, как на мальчишку Гошу, а я вовсе не Гоша, а Григорий Пантелеймоныч Куликов — такой же полноправный член колхозного коллектива, как вы, и помощник комбайнера, а что поломки в комбайне есть, так их скоро не будет, даю слово, как механизатор сельского хозяйства. И самое главное, я по нашей любви уже жених Лены.

Гоша говорил громко, возбужденно, быстро, будто он выступал на торжественном собрании в колхозе. Отец немного растерялся.

— Не знаю… Лена мне ничего не говорила, — и посмотрел мне в глаза.

Мне хотелось крикнуть: «Говорила, говорила!», но я заметила, как отец вдруг сделался грустным, как будто его незаслуженно обидели, мне стало жаль его и я уже подумала о том, что мы зря пришли, что Гоша большой выдумщик, что нам было и так хорошо, без женитьбы.

— Лена, говори, — взял меня за руку Гоша, и мы подошли к столу и сели на стулья. Мой жених наклонил голову и спрятал руки под стол, а отец смотрел на меня серьезно и выжидательно, наверное, думал: «Что-то скажет родная дочь и как это она вдруг до замужества дошла?»

Я сказала ему, что люблю Гошу давно, что я уже не маленькая, что жить мы будем все дружно и хорошо, что вместе нам с Гошей будет лучше учиться в школе и работать, что я и так много переживала. Кажется, я долго говорила. Отец кивал головой и отмечал про себя: «Так, так!», а мне было немного стыдно, будто я еще девчонка и в чем-то провинилась перед ним. Отец выслушал меня, широко улыбнулся, разгладил ладонью свои черные усы, и я поняла, что он никогда не согласится.

— У добрых людей свадьбы осенью играют, — насмешливо сказал он, — а вы… еще рожь не поспела… Дай-ка, Лена, нам что-нибудь поесть. Натощак трудно решать такие международные вопросы. Ведь не каждый день приходят свататься. Так ты, Лена, налей-ка нам по маленькой. Ну, как, выпьем, Григорий Пантелеймоныч?..

Гоша вынул из-под стола руки и ответил степенно:

— По маленькой можно, — очевидно решив, что если они выпьют по маленькой, то они наверняка помирятся.

Мне показалось, что отец повеселел, сделался мягче, и я, радуясь, стала накрывать стол. Гоша вдохновенно заговорил о комбайнах и о предстоящей косовице хлебов, а отец, хитровато посматривая на будущего зятя, возвращался к цели нашего прихода, отчего Гоша терялся.

— А как же вы будете жить? А ты хозяйственный парень? — спрашивал отец, и Гоша, только что хваливший ведущий вал и крылья — мотовила своего комбайна, смущенно моргал и, спохватившись, отвечал определенно, будто разговор о женитьбе закончен и все решено в нашу пользу.

— Как будем жить? Как люди живут… Работать.

Мужчины поужинали. Закурили.

— Ну, так вот что я скажу, молодой человек, — произнес спокойно отец и немного помедлил. — Не нравится мне ваша затея. Парень ты веселый, по веснушкам видно, но не серьезный. Дочь простить можно: девичье сердце, известное дело, влюбчивое… Но не это главное. Рано вы о женитьбе задумались. Ни кола, ни двора, ни гусиного пера. Это раз! Ведь нет у тебя хозяйства? За плечами у вас по восемнадцать годков. Это два! И малая грамота… Всего семь классов. Это три! Одумайтесь… Неученые, ничего в жизни не добились еще, а уже с бухты-барахты свадьбу подавай!

Гоша перебил отца:

— В общем отказ! Не хотите Лену выдать за меня?! Мы по-хорошему с вами хотели, да видно зря. А теперь Лена ко мне уйдет, а через год вы увидите, какой из меня хозяин и как мы с Леной жить будем!

— Ну какой из тебя хозяин, стихи вот пишешь… — простодушно съязвил отец. Гоша промолчал, не ожидая такого презрительного отношения к поэзии.

— Да это… грамота такая, — постаралась я смягчить удар, нанесенный поэтическому творчеству Гоши.

Но вдруг Гоша порывисто вскочил:

— Вы просто… бюрократ в вопросах любви и семейной жизни, вот кто вы! — выкрикнул он, размахивая руками, и стал походить на тех горячих людей, которые сначала действуют, а думают потом. Я ожидала, что опять вспыхнет ссора, но Гоша успокоился, очевидно решив, что после вкусного ужина и выпитой «маленькой» никак нельзя пронять вконец обюрократившегося отца невесты.

— Это еще вопрос, почему редакции отказываются печатать мои поэмы, может, у них и своих поэтов много, и на всех места нехватит. Это раз! И еще неизвестно. — будут ли в грядущие времена печатать меня или нет. Если хотите знать, мне сам Степан Щипачев прислал длинное письмо… А в общем, пойдем, Лена! Спасибо за угощение.

Гоша направился к двери, и я не знала, что мне делать; кажется, никогда я так не переживала.

— Совсем идете? — улыбнувшись, спросил отец.

— Там увидим! — Гоша погладил ладонью свои веснушки, и я заметила, что отец подмигнул мне, и мы вышли.

— Ну вот… значит раскол семейной жизни, — вздохнул Гоша и обнял меня. Мне было очень жаль его, и я поняла, что он меня по-настоящему любит.

— Напишу поэму под заглавием «Разбитая жизнь».

Я, чуть не плача, гладила его щеки и кивала головой, слушая трагические вздохи и самые нежные на свете слова.

— Знай: теперь мы — Ромео и Джульетта. Будем страдать. Они так же страдали, они жили давно — в глубине веков.

Я не знала, шутит Гоша или говорит всерьез, только была уверена