Последняя любовь бабы Дуни - Алина Бронски

— Расстреляют вряд ли, Марья. Так пятьдесят лет назад делали.

— Хорошо тебе, ничем не испугаешь.

На это я не отвечаю.

— Конечно, закапывали мы его вместе, но убил-то кто-то один!

Ухо обжигают Марьины слезы. Я высвобождаю одну руку и глажу Марью по плечу. Ей хуже, чем мне: ее адвокат не явился. Я попросила Аркадия защищать и Марью тоже, но он сказал, что не положено. У меня вообще сложилось впечатление, что здесь, в тюрьме, царит полная неразбериха. Да еще и телевизионщики у ворот мешают людям работать.

— Ты точно знаешь, кто это был, Дуня! — Марье все сложнее держать себя в руках, она заходится в истерическом припадке. — Пожалуйста, сделай так, чтобы меня отпустили домой! Я хочу в Черново. Там мне никто ничего не сделает. Я специально приехала, чтобы меня оставили в покое, но они все равно до меня добрались и закрыли!

Мое сердце начинает бешено стучать. Я поджимаю губы. Она сама не знает, что по ночам выкрикивает имя своего Александра.

— Сделай так! Ты же у нас начальница! — всхлипывает она.

— Я начальницей никогда не была.

Но Марья меня не слушает. Она дрожит, и я дрожу вместе с ней.

— Я больше не могу, я тут с ума сойду.

— Спокойно, — говорю я. — Девочка моя, нервы нужно беречь. Я позабочусь о том, чтобы ты попала домой. Обещаю.

Теперь Марья ревет уже громко, в полный голос, пока ее не заставляет замолчать метко брошенный Тамарой ботинок.

* * *

— Аркадий Сергеевич, — говорю я, — а как можно узнать, на каком это языке?

— Что, простите? — уточняет он.

Мы всегда встречаемся в одном и том же помещении. Оно квадратное и такое маленькое, что влезает только стол и два стула. Дверь открыта, и внутрь то и дело сует нос надзиратель, чтобы на нас гаркнуть или тайком сфотографировать. Иногда Аркадий встает, выходит за дверь и орет. Не ожидала, что он может быть таким громким.

Он субтильный, носит костюм и белую рубашку, между нами на столе лежит портфель для бумаг, а рядом портативный телефон с большим экраном, который постоянно вспыхивает. Круги под глазами Аркадия доходят аж до впалых щек. На безымянном пальце обручальное кольцо. Вместо того чтобы проводить время с женой, он торчит тут со мной и задает одни и те же вопросы, и постепенно я перестаю утруждать себя ответом.

Аркадий открывает портфель для бумаг и достает плитку шоколада. На черной бумаге золотые тисненные буквы на иностранном языке. Такими же написано письмо Лауры.

— Это для вас, — говорит он.

— Спасибо, но вовсе не стоило.

— Ломаю голову, чем я могу вас порадовать.

— У меня все есть, я довольна. Спасибо за киви, давно их не ела.

— Баба Дуня! Вы меня с ума сведете!

— А что случится, если кто-то признается? — спрашиваю я. — Остальных домой отпустят?

— Зависит от обстоятельств.

— От каких?

— От того, кто признается.

Вот так проходят все наши беседы. Меня это утомляет.

— Пойду-ка я в камеру, Аркадий.

— Подождите, пожалуйста!

Постоянное вскакивание с места и усаживание обратно у меня уже в печенках сидит.

— На ваш вопрос нет ответа. На свете слишком много языков, — говорит он.

— А если текст написан на бумаге?

Он откидывается на спинку стула и прикрывает глаза. Пару секунд качается на стуле, как скучающий на уроке мальчишка.

— Если в тексте есть the, то это английский. Если der, die или das, то немецкий. А если un или une, то, скорее всего, французский. А если il, то итальянский. Или все тот же французский.

Я смотрю на него с уважением.

— Такой молодой, а уже такой образованный, — говорю я. — Иди уже домой к жене и выспись.

* * *

Петрова и других мужчин я впервые снова вижу только на первом заседании. Нас по очереди заводят в клетку в зале суда и сажают на лавку. У Сидорова не гнутся колени, поэтому он стоит, опираясь на плечо Петрова. Не нужно быть медсестрой, чтобы понять: Сидоров так долго не протянет. Но вообще я ожидала худшего.

Я замечаю своего Аркадия Сергеевича, на бледном, как мел, лице выступили красные пятна. Он сидит по ту сторону клетки. Зал суда набит до отказа, правда, я представляла его больше. Фотографы и операторы каждую минуту прошмыгивают мимо клетки. Они что-то нам кричат, но мы, не шевелясь, смотрим в объективы.

Мы, черновские, здороваться не стали, мы даже не смотрим друг на друга. Это можно расценить как невежливость. На самом же деле мы тесно связаны, так что формальности нам не нужны.

Судья — крепко сбитая пергидрольная блондинка. Она одета в черную мантию, на воротнике повязано белое жабо. Пока она говорит, я вглядываюсь в лица присутствующих. Мужчины и женщины, в костюмах, в рубашках, в джинсовых куртках.

Я поворачиваюсь к Петрову. Я должна посмотреть ему в глаза, задать самый важный вопрос. Он с вызовом глядит в ответ. Я коротко качаю головой. Сейчас не время вести себя как упрямый ребенок.

«Мне все равно помирать скоро, — читаю я в его глазах. — Неужели ты хочешь, чтобы последние дни моей жизни прошли в тюрьме?»

Я встаю, подхожу к решетке и стучу по прутьям.

Судья осекается.

— Зачем затягивать без надобности, — говорю я. Мой надтреснутый голос с дребезгом разносится по залу.

Аркадий судорожно подскакивает. Я жестом прошу его сесть.

Судья смотрит на меня сверху вниз. У нее лицо продавщицы из восьмидесятых, на пальцах перстни. Меня это успокаивает. Эта женщина принадлежит миру, который я еще знаю. Может, она была одним из первых младенцев, которых я принимала на свет. Может, я накладывала ей шину на сломанную ногу или констатировала смерть ее бабушки. Как много людей прошло через меня за все эти годы.

— Что такое, баба Дуня? — спрашивает она, и все смеются. Судья откашливается и призывает к порядку. — Прошу прощения… Евдокия Анатольевна. Вы себя плохо чувствуете?

Евдокия Анатольевна — имя из моего паспорта. По залу проносится гул.

— Я себя нормально чувствую, — говорю я. — Но мне нужно кое-что сказать. Мы все в этой клетке либо старые, либо немощные, либо и то и другое. Нельзя так людей мучить, это бесчеловечно. Прошу вас, ваша честь… К сожалению, не знаю имени-отчества. И порядки здешние не знаю, поэтому извините, если что не так делаю.

Судья смотрит на Аркадия, Аркадий смотрит на меня. Люди в форме перешептываются. Запускается цепочка движений и переглядываний. Я резко чувствую слабость и пытаюсь