Пункт третий - Татьяна Евгеньевна Плетнева

– Не перебивай, – продолжал Евгений Михайлович, – кричать тебе ну никак нельзя: Колька проснется, молоко пропадет, и вообще – некрасиво. Что ты врешь, я не говорил, упаси боже; я вообще говорю только то, что знаю, а знаю я, что ты – женщина, а она – юная пионерка, не во всем, конечно, но в этом – точно; потому и попрошу ее все Игоревы соображения на эту тему повторить. В-третьих, теперь у нас половина первого, договаривались мы на одиннадцать, деваться ей особенно некуда. Тебе не говорила, кстати, куда идет? В общем, мне это не очень нравится, так что, в-четвертых, ложилась бы ты, а я подожду. А не появится – не сердись, в шесть тебя подниму, ментовки будешь обзванивать.

Ирина Васильевна задохнулась от гнева, но смолчала; сдвинув чашки и все прочее под нос Уборину, она постелила на стол сложенную вчетверо тряпку и принесла из комнаты машинку.

– Ну, – сказала она, изящно отводя левую руку с дымящейся сигаретой, – пишу, что ли: 12 июня 1979 года… состав суда…

– Пиши, пиши, детка, – отозвался Уборин. Тонкий полуночный сумрак за окном из глубины комнаты казался темнее, чем был. – Трубку возьми скорее – международный, кажется.

– Франция – это хорошо, – мягко сказала в трубку Ирина. – Ну, давайте скорее эту вашу Францию… Да, хорошо, и ты меня послушай: прокурор два с половиной попросил. Что? Да, статью не меняли – прокурор, говорю, два с половиной… А? Да сами удивляемся; и телеграммы ваши прямо на суд принесли. И судья Игорю сообщил: приветствуют, мол, вас шахтеры Франции, а телеграммы к делу приобщаются. Да уж, удачно. Ты там шахтерам этим сам благодарность объяви, мне сейчас лень и твоих денег жалко. Скажи, из-за них полгода скинули. Что? Да какая разница из-за чего, а людям приятно будет, может, еще кому пришлют.

Ирина быстро продиктовала фамилии судейских и пункты обвинения и, взглянув на часы, решилась:

– А еще, слушай внимательно, у нас тут пропала одна, Полежаева Александра. После суда ушла, до сих пор нету. Так, дура, девчонка, подписантка[32] и прочее – по мелочи. Да на суд ее из Москвы вызвали – свидетель защиты, бля. Игорева подружка. Что? И моя тоже, без проблем. Утром позвони, не появится – придется на радио запускать… Да, задержание, наверно, не знаю. Что? Нет, до утра не надо.

– Скажи – вообще не надо, – отлипая от окна, посоветовал Уборин. – Вон она тащится, вижу.

– Пришла, пришла эта дурацкая Полежаева, отбой, – проворчала в трубку Ирина. – Днем, значит, звони, часа в два. Да, на завтра только приговор оставили. Ну пока.

Евгений Михайлович отворил дверь и впустил Сашку.

– Еще б проваландалась – утренний выпуск «Свободы» интереснее был бы, – не здороваясь, сообщила ей Лисовская. – «В связи с процессом Рылевского… задержана в Ленинграде… передаем легкую музыку…»

– У-у-у, у-у-у, – изображая глушилку, подвыла Сашка.

Уборин хохотал, обнимая обеих.

– Так всегда бывает, – говорил он, пристраивая Сашку к чаю, – одним – всё, другим – ничего; вот у Игоря, засранца, две невестушки – умницы, красавицы, а у меня, беглого, нелегального, – ни одной: ни ласки тебе, ни утехи – одна борьба.

Поиграв лицом, Уборин почти что нашел образ одинокого мужественного героя, но Лисовская продолжила ему в тон: одна борьба, одна жена, любовниц дюжина, остальные – подружки… И лицо героя рассыпалось, развалилось по прямым линиям морщин; осколки утряслись и сложились, как в калейдоскопе, в одну из лучших уборинских улыбок.

– Могла бы и позвонить, белой ночью, мол, интересуюсь, приду попозже, – холодно заметила Ирина Васильевна.

– Виновата, заментовали, – огрызнулась Сашка.

На захламленной кухне стало покойно и уютно; попивая очередной уборинский свежак, Александра Юрьевна весело рассказывала о девочке, ментах и любви.

– По дури, – говорила она. – Просто позавидовала, что эта Сонька – безо всякого Милде, без шахтеров – стоит там каждый день, и всё. Это так…

– А ты что, и с Милде встречалась? – вскинулась Ирина.

– Да, только раньше, еще в перерыве, – не заметив прокола, продолжала Сашка, – да хрен с ним, с Милде, вот девочка – это сила…

– Понятно, – сказал Уборин, – ты разобралась там, где узник, и стала ему в окошко цветы кидать, намордник слетел, стекло разбилось…

Сашка засмеялась и опустила голову.

– Не угадали, Евгений Михайлович, я ей писать помогала, чтоб было быстрее, ну, мент выскочил, прихватил; я не выдиралась, держи, думаю, крепче, двоих враз не ухватишь… Девочка сдернула, а меня на вахту привели, городскую ментуру вызвали. На вахте у них неприятно было, а потом, в отделении – ничего. Скрывать мне нечего, как есть, Полежаева А. Ю., живу в Москве; наврала только, что диплом пишу по Ахматовой, приехала вот в Питер – материал собирать. Паспорт в порядке, билет свежий – со вчера на сегодня. Плацкарт.

– Ну и как, сработало?

– Знаете ли вы, что Ахматова воспела тюрьму Кресты в своем бессмертном произведении? Тяжкое время сталинских репрессий не имеет ничего общего с сегодняшним днем… Лейтенант дежурный был глупый, голубоглазенький, в транспорте такие пристают – познакомиться. А я ему еще стихи из «Реквиема» читала, чтоб въехал.

– Сладко поешь, – вставил Уборин, – жаль мне этого мента. Влюбился небось?

– Отчасти, – скромно отвечала Александра Юрьевна, – пока по вертушке данные проверял, все рассказывал, что сам он не городской, негде ему было ума набраться и некогда. Трудное детство.

– А про надписи на асфальте уроженец села не спрашивал?

– Ну, во-первых, он того, крестовского коллегу, не очень-то понял, а во-вторых, повторяю, я сама ему про Кресты рассказывала, доступно, образно, с цитатами.

…И ту, что красивой тряхнув головой,

Сказала: «Сюда прихожу, как домой»…[33]

Понятно? Мент и тот понял. А две мысли враз, как известно, под такой фуражкой не держатся. Телефон выпрашивал; я тут, кстати, у подружки живу, без телефона.

– Ну?

– Ну, три его законных на задержание истекли[34], он мне свой служебный телефон всучил и до метро в ментовозке подбросил, чтоб подружка не волновалась.

– Рад за тебя, – вздохнул Евгений Михайлович. – Научилась бы еще как следует цветами кидаться – и всё, во вражеский тыл отправлять можно.

– В отличие от вас, Евгений Михайлович, я близка к народу, и мой народ это понимает… – завоображала Александра Юрьевна.

Лисовская зевнула.

– Ладно, давайте лучше разумным чем-нибудь займемся, добрым таким, – сказала Сашка и вызвалась прополоскать пеленки.

Звук льющейся воды и монотонность разумного занятия быстро доконали ее, и она заснула, опершись о край раковины.

Свой допрос Ирина Васильевна помнила почти дословно; вопреки ее ожиданиям Уборин не привязывался к словам, даже когда она выстукивала беседу с судьей о муже и сожителе; прежде чем печатать, она честно проговаривала вслух каждую фразу.

Сашку разбудили вовремя: ванна наполнилась уже до края.

– Давай быстро про