Пункт третий - Татьяна Евгеньевна Плетнева

Они вернулись в избу. Капитан подал Первушину протокол: гражданку Полежаеву А. Ю. обыскивали сегодня утром по подозрению в краже пишущей машинки, пропавшей якобы на соседней станции. Сдерживая смех, Валентин Николаевич стал просматривать далее; в пункте третьем значилось: «Машинописный текст, начинающийся словами: “И, по причине умножения…”; не удовлетворившись эпиграфом, кто-то другой дополнил запись: «Виктор Иванович Васин, капитан и РОР…»

– Чайку замутим, начальники? – бодро спросил Рылевский и, не дожидаясь ответа, поднялся и стал расхаживать по избе. Он наполнил банку водой, поставил ее на подоконник и включил мутило[36].

Александра Юрьевна задремывала на бревнышке у забора.

Смягчалась утренняя яркость неба, с запада наползали легкие тучки, начинало парить.

«…Пункт седьмой. Папка для бумаг коричневая: машинописный текст на 3-х страницах, в тридцати экземплярах, начинается словами…» Буквы плясали, заплетались строчки, у Валентина Николаевича слезились глаза; напротив него, облокотившись на стол, крепко спал Фейгель.

Вода громко булькала, металась в стекле, выбрасывалась через край.

– И нам бы чайку, Игорь Львович, – вежливо попросил Первушин. – А то еще чего-нибудь лишнего вам припишем – в глазах троится, на ногах мы сегодня с четырех утра.

Глава 3

15 января 1980 года

Утро

1

В четыре часа утра по местному времени Александра Юрьевна стояла в тамбуре соликамского поезда и обливала кипятком примерзшую к полу подножку.

– Лей еще, не бойся, успеем, – спокойно говорила ей заспанная пожилая проводница. – Я всякий раз так-то.

Она нагнулась и стала отковыривать протаявший лед в щели меж подножкой и полом. С полу поднимался пар, окна в тамбуре покрылись невиданным инеем, напоминающим оперение зрелого одуванчика.

– Отогрели вроде, иди собирайся, – отослала Сашку проводница. – Времени у тебя чуть осталось.

Поезд тащился медленно, одолевая предстанционный подъем. Проводница закончила работу и пошла в вагон.

Александра Юрьевна, упакованная в тулуп, стояла в проходе спиной к боковому столику, на котором покоился невероятной величины рюкзак. Она уже просунула руки в лямки и старалась распрямиться и оторвать рюкзак от стола.

– На свиданку, дочка? – спросила тетка, умело и заботливо помогая Александре Юрьевне. – Не хочешь, не говори – и так вижу.

Александра Юрьевна разогнула колени и, шатаясь, побрела к выходу.

– А я тебе так скажу, – проводница шла за нею, поддерживая рюкзак, – после Перми тут что ни станция, то зона, скажу, что бабы наши – дуры, и тащут, и тащут, и сала везут немерено, и чаю, и м… свою в придачу, дуры окончательные, так-то. Тут, между прочим, и женские зоны в округе есть, пять лет я на этой линии, так ни разу мужика груженого не видела, чтоб на свиданку ехал.

Они вышли в тамбур; разогнавшийся напоследок поезд резко остановился, и Александра Юрьевна припечатала участливую тетку рюкзаком к стенке.

– И мне, старой, из-за них досталось, – незлобно заворчала проводница, – всё, приехала, слезай потихоньку.

Сашка сползла кое-как по обледенелой лесенке и тут же ушла по колени в свеженаметенный сугроб.

– Пропусти поезд, путь перейди и по дороге давай к поселку, по фонарям держись, – громче, чем нужно, кричала проводница, поднимая подножку, – по фонарям держись, а то…

Поезд медленно проплыл мимо, сдувая вбок снежную пыль.

Впереди спокойно светились сапфировые путейные огни, моргая изредка от слабой поземки. Далеко слева двумя тусклыми расплывающимися пятнами фонарей обозначалась станция; небо кишело низкими живыми звездами.

Ноги проваливались в сухой рассыпчатый снег, подложенный ледяной коркой, и на полуметровую насыпь пришлось заползать вкось, как на лыжах. Нужно было одновременно мерзнуть, передвигаться, сопротивляться тяжести, бояться падения и соображать.

Добрым, по Пушкину, знаком висела с левой руки небольшая ярко-белая луна, и света ее было довольно, чтоб понять, где пересекает пути спасительная дорога с фонарями. Александра Юрьевна пошла вперед, мелкими и внимательными шагами перебирая обледенелые шпалы, и через несколько минут достигла железнодорожного переезда. Собственно до фонарей дело тут еще не дошло, однако фонарные столбы с ободряющей путника размеренностью обозначали направление.

Фонарная дорога крутилась между пристанционными развалами, потом распрямлялась и вкрест путям уходила в огромное поле, над дальним концом которого дрожало слабое синеватое зарево.

Александра Юрьевна взмокла под рюкзаком, ноги же отчаянно мерзли и с трудом различали впадины и горбы обледенелой дороги. И – о чудо! – чем дальше продвигалась Александра Юрьевна на ходульных, чужих ногах по этому необычному, выбранному ею пути, тем сильней изменялись ее основные убеждения, и приблизительно через полчаса переоценка ценностей завершилась. Она сбросила рюкзак на дорогу и стала выплясывать подле него такую чечетку, что в голове зазвенело.

Решение было роковым и не имело обратного хода, как приговор Верховного суда; Александра Юрьевна обрекла себя на многочасовую пляску вокруг рюкзака и дальнейшие размышления о ценности человеческой жизни. Жизнь эта предательски быстро уходила из пальцев ног, и никакая чечетка не могла ее удержать.

Все пространство с дрожащими вверху звездами и размытым заревом впереди колотилось в мелком ровном ознобе.

Александра Юрьевна села перекурить на рюкзак; отдавать наказ было некому; замерзать в степи хорошо вдвоем с товарищем. Интересно, кстати, почему товарищ чувствовал себя при этом вполне прилично. Наверно, у него были валенки, а у лирического героя песни – лапти или, как у нее, негреющие городские сапоги.

Губы здорово прыгали от холода, и курить было неудобно; заныли пальцы на правой руке; Александра Юрьевна поняла, что прожгла сигаретой варежку.

Словом, сама жизнь подталкивала ее к новым решениям. Она поднялась и стала высматривать что-нибудь, чем можно было бы обозначить место захоронения рюкзака.

Издалека послышался мерный нарастающий звук: хруст и тонкое повизгивание дорожного снега. Со стороны станции к ней приближались какие-то люди; вровень с ними двигались по обочине их строгие, четко отрисованные на снегу тени. Сбоку и немного позади основной группы семенила маленькая женщина в валенках и тулупе.

– С соликамского? – равнодушно спросила она, поравнявшись. – А чего сидишь – смерти ждешь?

– Отдыхаю, – сказала Александра Юрьевна; губы ее треснули и закровили от улыбки.

– Помочь или еще поотдыхаешь?

– Рюкзак поднять не могу, – призналась Александра Юрьевна, не понимая еще, что спасение совершилось.

– Так и скажи, – недовольно пробурчала женщина. – Сигареты есть?

Сашка кивнула.

– Ну, чего ждете? – крикнула тетка. – Курева лишнего у вас много? Давно б уж в зоне были.

Высокий, пахнущий угольной пылью человек подошел к Сашке и наклонился за рюкзаком.

– Ни хера себе, – сказал он, пытаясь оторвать его от земли, – отдыхала, бля.

– Чего испугалась, расконвойки не видела? – пояснила маленькая женщина. – Пошли, через полчаса в зоне будем.

2

Через полчаса после начала рабочего дня Виктора Ивановича вызвали к хозяину[37]. Несмотря на