Сердце женщины - Мухаммед Паруси Матви

дело без большой охоты. Все, обращавшиеся к нему раньше, рассказывали, будто он обещал им золотые горы и молочные реки. Возможно, со мной он повел себя иначе, потому как я — омда, в некотором роде представитель правительства. А может, его смутило присутствие телефониста — как-никак лишний свидетель. Надо будет, решил я, послать к нему телефониста, пусть объяснит, что я никуда не езжу один, привык, чтобы меня сопровождал телефонист или сторож.

Дома никто ничего не знал. Я предупредил телефониста и сторожа, дежурившего ночью у телефона, чтобы они ни словом не обмолвились о повестке. Телефонист рассмеялся — телефонограмма нигде не зарегистрирована, словно ее и не было. Я принялся за дела. Конторский служащий принес план участка, возвращаемого мне по справедливому решению суда, а вместе с планом список феллахов, которые обрабатывали эту землю после ее конфискации, кто — по арендным договорам, а кто и купив наделы в рассрочку, по мизерным ценам. Я просмотрел список. Завтра пошлю человека в суд узнать, скоро ли будет готова копия решения и явится судебный исполнитель — привести его в исполнение. Тем временем надо прощупать настроение людей, согласны ль они добром отказаться от земли, или придется прибегнуть к помощи полиции. На то она, слава Аллаху, и существует, чтобы защищать таких обиженных, как мы! Я ни за что не возьму землю, если на ней сидит арендатор. Арендная плата за феддан — тридцать фунтов в год. Да их еще облагают разными налогами и пошлинами. А если я тот же феддан включу в свои угодья и буду сам его обрабатывать, получу в год чистых пятьдесят фунтов дохода. Возьмешь землю с арендаторами, а после их ни за что не выживешь. Нет, тут нужно стоять твердо. И вообще, считаю я, законы, определяющие отношения между землевладельцем и арендатором, должны быть пересмотрены. Но разве кто-нибудь мог надеяться, что нам возвратят землю? Если уж невозможное свершилось, надо думать, теперь многие «нововведения» будут отменены и вернутся старые порядки. Недаром наши деды говаривали: терпение открывает двери исполнения желаний.

Наступил вечер. Гостей в доме не было, и я решил поужинать в комнатах. С гостями я обычно ужинаю во дворе. Я пошел на половину младшей жены — ей, раз уж я больше никогда не женюсь, суждено навсегда остаться младшей. Старшая жена стояла на пороге своей комнаты и что-то проворчала, когда я проходил мимо. Я вспомнил о сыне и подумал, если, не дай бог, дело откроется, домашние мои первые позлорадствуют. Отужинав и напившись чаю, я сел возле жены и рассказал ей обо всем. Сын, дал я ей слово, останется при ней, но почувствовал: жена толком меня не поняла, слишком уж мало знает она жизнь.

На другой день телефонист съездил к маклеру и, вернувшись, успокоил меня: маклер несомненно дело сделает, но — это ясно было из разговора — цену при расчете заломит бешеную. В назначенный срок я самолично поехал к маклеру. Он встретил меня, как и в прошлый раз, без воодушевления. Есть, сказал он, два пути решения проблемы. Первый — легкий и безопасный, второй — сложный и чреватый подвохами. Суть первого в том, чтобы добыть сыну заграничный паспорт и отправить его куда-нибудь подальше, пока не забудется история с мобилизацией. Этот путь я отверг сходу, без обсуждения. Вот еще — отправить подальше! Мой сын должен находиться при мне, таков уж мой принцип. Ладно, сказал маклер, значит, этот путь не годится. И перешел ко второму. Долго объяснял он сложную и запутанную механику, и когда я уразумел, к чему, в общих чертах, сводится дело, душу сковал леденящий страх. Я понял: тут не обойтись без вмешательства посторонних людей. Но делать нечего. Нужда на все заставит пойти. Мне хотелось бы повременить с окончательным ответом до завтра, наедине с собой спокойно все обдумать и взвесить, но телефонист уговорил меня не откладывать дела: зачем ломать голову и портить себе кровь, когда выход найден! Я согласился на условия маклера, запнувшись лишь на последнем пункте, гласившем: впредь, до окончания дела сын должен жить вдали от нашей деревни. Как долго, спросил я, это продлится: две недели, месяц? Маклер взглянул мне в глаза и тихим, серьезным голосом ответил: долго, может быть, целых пять лет, но это необходимо, иначе все дело откроется. Присутствие сына в деревне явится уликой против всех нас и, того и гляди, доведет до тюрьмы. Я признался, что хотел предпринять последнюю попытку устроить сына в частную школу. «Какая там школа! — воскликнул маклер. — По всем документам ваш сын должен находиться в армии». Впрочем, получить аттестат начальной ли, средней ли школы — не проблема. Они продаются, и он лично знает в Каире, в Аббассии, одного врача, у которого целый склад аттестатов разной стоимости в зависимости от ступени образования и высоты баллов. Мне стало не по себе, я чувствовал, что совершаю непоправимую ошибку: ну, спасу я сына от армии, а что его ждет в будущем? Вернувшись домой и рассказав все жене, я предложил ей уехать на какое-то время в деревню к ее родным. Но — вот уж чего я не ожидал — она отказалась, заявив, что боится за себя и за сына. Семья их большая, разветвленная, у них много врагов, которые жаждут свести счеты кровной мести. Она — я не поверил свои ушам — хочет поехать в город, снять там квартиру и жить вместе с сыном, а я бы навещал их три раза в неделю или купил машину и жил с ними в городе, ежедневно приезжая в деревню. Нет, решил я, она смеется надо мной; ведь знает же, что я не могу жить вдали от деревни. Здесь я как рыба в воде, а вытащи меня — умру. Да и как покинуть деревню, когда возвращаются наши золотые денечки?! Впервые за долгие годы забрезжило счастье. В сердце закралось подозрение. Тут жена под моим присмотром, и никому не проникнуть в ее комнату. А кто знает, что будет в городе, если она поселится там одна со своим непутевым сыном? Да, есть над чем задуматься. Знал бы я, какой оборот все примет, лучше бы отпустил сына в армию. Я лег и попытался уснуть, но не мог сомкнуть глаз. Ворочался, слушал, как скрипит подо мной кровать, и вспоминал, как ходила она ходуном в прежние времена, когда я был полноценным мужчиной. Вспомнил и о другой стороне дела, я о ней до сих пор не думал: ведь мне нужно еще найти юношу — ровесника моего сына, родившегося с ним в один день и внешне