Полуночно-синий - Симоне ван дер Влюхт

Когда молчание становится неловким, он произносит:

– Я бы не стал слишком серьезно к нему относиться.

– Вот еще, – отвечаю я слегка охрипшим голосом, – я и не отношусь к нему серьезно.

В следующие дни я пытаюсь думать о Маттиасе как можно меньше. Услышав, что корабль Ост-Индской компании «Делфт» отплыл из порта Делфсхавен, я накидываюсь на работу. Изготовление керамической посуды – процесс небыстрый. Печь для обжига достигает нужной температуры лишь через сорок часов после того, как ее начали топить, а затем нужно дать ей остыть в течение трех дней, прежде чем вытаскивать готовые изделия.

Эверт рассказывает, что его отец начал изготавливать майолику, грубую керамику с глазурным покрытием, изобретенную в Италии, а сам он, унаследовав мастерскую, перешел на фаянс.

– Фаянс – более деликатная продукция. В нем есть что-то от фарфора, но при этом он не такой хрупкий. Его сейчас много кто производит, у нас это называется «голландский фарфор».

– Он великолепен. – Я аккуратно кручу в руках бело-синее блюдо.

– И стоит соответственно, – добавляет подошедший к нам Квирейн. – В три раза дороже, чем майолика. И все меньше пользуется спросом.

Я поднимаю на него глаза.

– Вот почему вы в основном делаете посуду из красной глины.

– Да, она всегда хорошо продается, хоть и не приносит большой прибыли. Мне за последние годы из-за этого пришлось уволить большинство своих художников, потому что нам в основном требовались простые рисунки, вроде белых цветочков. Это по плечу любому подмастерью, – говорит Эверт.

– И мне.

– Ты умеешь гораздо больше, да и обходишься дешевле.

– Неужели у гончарен дела идут так плохо? Здесь-то немало людей работает.

– Да, но мы получаем ровно столько заказов, чтобы хватало платить всем жалование. Сейчас китайский фарфор пользуется таким спросом, что конкурировать с ним невозможно.

– Маттиас говорил, что поставки фарфора прекратились, потому что в Китае идет гражданская война, – вспоминаю я.

– Верно, но это не значит, что люди побегут опять покупать майолику или фаянс. Спрос на восточный фарфор никуда не делся. – Эверт задумчиво смотрит перед собой. – Если бы только знать, как его делать самим! Настоящий фарфор очень тонкий и при этом все же прочный, а внутри он такой же белый, как снаружи. У голландского фаянса белый лишь верхний слой, а основа обычная, красная, и к тому же он гораздо тяжелее. Мы не знаем, как китайцам удается делать его таким тонким.

– Но если фарфор больше не привозят, людям придется покупать что-то другое. Что-то похожее, – говорю я.

– Больше всего на него похож фаянс, но его почти не берут. Богатым подавай оригинал, их не устраивает подделка.

– А что же все-таки их больше всего привлекает в китайском фарфоре?

– Ты его когда-нибудь видела?

Я вспоминаю вазы в гостиной его брата.

– Да.

– Тебе он понравился?

– Да, очень.

– Можешь объяснить почему?

– Цвета. Глубокий синий и ослепительно-белый. И рисунки. Они такие… необычные.

– Экзотические, – говорит Эверт.

– Да. Когда я их рассматривала, мне казалось, что я попала в другой мир. В мир настолько далекий, что туда плыть целых полгода. Мир, который мне никогда не увидеть.

– Ну или все-таки увидеть, рассматривая подобную вазу или блюдо.

– Вот именно! Я уверена, что людей будоражит именно это: драконы, водопады, диковинные цветы и то, как выглядят люди на другом конце планеты. А изображения коров и цветочки им давно приелись.

– Думаю, в этом ты права.

– Во всяком случае, именно так я чувствую. – Я поворачиваюсь к Эверту. – Мы могли бы расписать китайскими мотивами несколько декоративных тарелок, а там посмотрим, как пойдет.

До сих пор Квирейн только слушал, но сейчас он вмешивается в наш разговор:

– Только время зря потратим. Фаянс так и останется фаянсом, подделкой.

– Может, людям не так важно, из чего сделана посуда. Может, им просто хочется что-то разглядывать. Дайте мне попробовать, – настаиваю я.

Эверт долго смотрит на меня молча.

– Ладно, – говорит он в конце концов. – Попробуй.

Глава 20

В конце дня остальные работники уходят, и я остаюсь в художественной мастерской одна. На дворе июнь, так что темнеет не рано и можно трудиться допоздна. Я ставлю перед собой холст, который начала зарисовывать в доме Бригитты и Адриана, и внимательно его рассматриваю. Затем беру бракованную тарелку и тренируюсь на ней, прежде чем отважиться расписывать что-то по-настоящему.

К моему удивлению, вскоре ко мне присоединяется Эверт. Он ставит на стол блюдо с хлебом и жареной курицей и начинает разглядывать мою картину.

– Вот, значит, что навело тебя на эту мысль, – говорит он. – Ты уже рисовала нечто подобное. Очень красиво, Катрейн.

– Спасибо. Только по холсту работается совсем иначе.

– Да, что верно, то верно. Керамика пористая, и краска хуже ложится. – Он бросает взгляд на стоящую передо мной баночку с краской. – Понятно, почему ты решила взять синюю, но вообще-то тебе нужна черная. Черная краска с оксидом кобальта после обжига приобретает красивый синий цвет. – Он смеется, видя мое удивление. – А эта синяя краска станет в печи слишком темной. Людям нравится более светлый оттенок.

Он садится рядом со мной, берет еще одну тарелку и обмакивает кисточку в краску.

– Художник из меня так себе, но с розочками по краю я справлюсь. А ты возьми на себя узоры посложнее.

Мы принимаемся за работу в приятном молчании. Замысловатые фигуры требуют от меня полной концентрации внимания. Спустя пару часов, когда солнечный свет за окном гаснет и в мастерской становится все темнее, у нас готовы две расписанные тарелки.

Мы вместе убираемся и оставляем свою работу на столе. Ночью обжигать изделия разрешено только при условии, что за печью все время кто-то следит, и городской дозор проверяет это каждый час. Так как огонь в нашей печи уже погас и истопник ушел домой, с обжигом придется подождать.

Несмотря на то, что живу я совсем рядом, Эверт настаивает на том, чтобы проводить меня до дома. И когда я открываю дверь, признается:

– Мне не придется жалеть о том, что я взял тебя на работу, Катрейн. Это уже совершенно ясно.

Я смеюсь.

– Подожди еще, вот испорчу свою первую тарелку.

– Ну и пусть. Спокойной ночи. – И, подняв руку на прощанье, он уходит.

Я смотрю ему вслед. Только когда он исчезает за углом, я вхожу в дом и запираю за собой дверь.

– Что это? – удивленно спрашивает Франс на следующий день. Он смотрит на расписанные