Ход до цугцванга - Саша Мельцер

Шахматная доска расплывалась перед глазами, и ладья противника сливалась с его ферзем. За окном лил дождь. Проклятый аргентинский климат: осень в привычную нам весну и удушливая влажность мешали мне жить. Но с подводной лодки деваться было некуда: передо мной противник, нажимавший на кнопку шахматных часов после каждого сделанного хода.

Мы уже разыграли защиту Грюнфельда и подобрались к миттельшпилю.

Фигуры казались чужими: я прикасался к ним, но не чувствовал их. Сдвинув коня на c6, я нажал на таймер и закрыл глаза. На лбу выступила испарина от нервного напряжения, и пальцы сводило мелкой судорогой. Казалось, еще чуть-чуть, и у меня остановится сердце. Оппонент же сидел с таким каменным лицом, словно наша партия для него ничего не стоила.

Я себе не принадлежал больше: страх когтями сжал мне горло. Дышать становилось нечем.

Пока противник думал над своим ходом, я мельком огляделся. Вокруг толпа любопытных зрителей, затаивших дыхание в ожидании следующего хода. У меня больше не было той пресловутой фортуны, на которую я мог надеяться раньше: сейчас оставалось рассчитывать только на собственный разум. Но и тот затуманился от усталости.

Я понимал, что уже проиграл. Но все равно сражался.

Ход противника белым ферзем на g7 стал детонатором для начала молчаливой паники: мне захотелось все закончить сейчас. Он почти объявил мне гарде – напал на ферзя. Надо было собраться, но высчитывать удачные ходы я не мог. Фигуры отталкивали меня, словно я в чем-то перед ними провинился.

Я запечатал ход на листе.

– I want to postpone the game[36], – решительно сказал я, подняв взгляд на подошедшего судью.

Арбитр забрал листок с записанным ходом и на чистом английском объявил, что партия откладывается до завтрашнего дня. Мне хотелось поскорее выйти на воздух, поэтому я выскочил из турнирного зала в числе первых.

Я себя не чувствовал. Все тело было не моим: атмосфера поражения и страха будто заковала меня в кандалы. В зале словно играл кто-то другой, а не я. Мой мерзкий двойник, присутствие которого хотелось выжечь чистым пламенем. За мной наверняка ринулась команда, но говорить с ними мне не хотелось. Сначала воздух, потом все остальное.

Распахнув тяжелую металлическую дверь, я сделал шаг и тут же попал под дождь. Проклятый Буэнос-Айрес! Даже в Петербурге таких ливней почти нет.

– Рудольф, что происходит?

Меня за локоть схватил тренер. Александр Иваныч смотрел пронзительными серыми глазами. Добрейшей души человеком он был, и даже сейчас, несмотря на миллион неоправданных ожиданий, пытался меня не осуждать.

Но было поздно – я сам себе вынес приговор, когда смирился с грядущим поражением. Биться сил не было. И перерыв до завтра вряд ли вернул бы мне прежнюю форму.

– Цугцванг, – прошептал я, подняв лицо к небу. – Любой ход ведет к поражению.

Горизонт был пасмурным, под стать настроению. Холодные жесткие капли болезненно били по щекам, даря живительную прохладу. То ли в зале было слишком душно, то ли я просто перенервничал, и теперь меня бросало в жар.

– С ума сошел? Решающая партия, если ты ее сольешь, мы поедем домой в Петербург. И тогда не видать тебе ни турнира претендентов, ни звания гроссмейстера…

– Не вижу доски. Я не могу думать – фигуры плывут, – с отчаянием в голосе прошептал я. – Они все неживые.

Александр Иваныч вздохнул. Тренер выглядел посуровевшим и разочарованным. Я сам себя ненавидел за то, что происходило: важнейшая партия в моей жизни и дальнейшая карьера шахматиста летели на разбитой колеснице в пропасть.

– Соберись, тебе восемнадцать лет. Ты уже не маленький, чтобы носиться с тобой, как с тринадцатилетним подростком! Рудольф, мы все в тебя верим. Твой отец тоже.

Напоминание о папе вызвало волну душащей паники. Горло неприятно сдавило, и я нервно прокашлялся. Но тут же закивал: конечно, я ни на секунду не забывал о бдительном отцовском контроле.

– Выложусь на полную, – пообещал я.

И сам себе не поверил. В завтрашней партии я проиграл.

Глава 12

Глядя, как соперник обводит свое имя на бланке с ходами, а арбитр записывает мое поражение и его победу в турнирную таблицу, я хотел опрокинуть шахматную доску. Соперник протянул мне ладонь, и пожал я ее скорее на автомате, по привычке, чем из желания соблюсти шахматный этикет. В голове гудело. Мат, в который я не хотел верить, до сих пор жестокой картинкой застыл перед глазами.

Одна шестнадцатая финала стала моей последней партией на турнире. Все звуки смешались в единое полотно, и мой мозг их не воспринимал. Я вышел из-за стола на ватных ногах, чуть пошатнувшись, но вовремя ухватился за спинку стула.

– Are you okay? [37] – взволнованно спросил судья, придержав меня за плечо.

Я только кивнул и мягко отстранил его руку. У выхода меня ждала Ульяна, сверкая в искусственном свете ламп хайлайтером на бледных щеках. Мне казалось, что она еще вчера знала исход сегодняшней партии. Его и я знал, и только Александр Иваныч пытался внушить лживую уверенность в возможной победе.

– Где он? – пробормотал я, покосившись на Ульяну.

– Кто?

– Дуру не включай. Тренер мой ненаглядный где?

Голос сорвался. Ульяна, преодолев робость, взяла меня за руку. Мои пальцы подрагивали в ее теплой ладони. Из турнирного зала хотелось поскорее сбежать, чтобы не видеть проклятых шахматных досок, турнирную таблицу и соперника, принимающего поздравления от коллег.

– Он в отеле, в номере, – шепотом отозвалась она. – Ждет.

– Надо поймать такси.

Ульяна пыталась остановить хоть какую-то машину, объясняясь с водителями жестами и на пальцах – то, что они знают английский хуже русского, мы выяснили еще в аэропорту. Я присел на низкий заборчик, ограждающий газон, и чуть покачнулся, едва не завалившись на траву. Вернув равновесие, я попытался выбраться из внутреннего вакуума, но мысли засасывали меня все глубже, роясь вокруг позорного, отвратительного поражения с ненавистной мне защитой Грюнфельда.

– Руденька, пойдем, – прошептала Ульяна, коснувшись моего плеча, когда ей удалось найти такси.

Я вздрогнул, но покорно пошел, механически переставляя ноги, будто меня запрограммировали на выполнение определенных действий. По забитым дорогам мы добирались до отеля долго: раздраженные водители сигналили друг другу, некоторые выглядывали из окон и угрожающе ругались на испанском.

«Горячая кровь», – равнодушно подумал я,