Люди без внутреннего сияния - Йенте Постюма

— Ей тут всего лишь двадцать пять, — сказал мой отец. — На тринадцать лет меньше, чем тебе сейчас.

Я вдруг поняла, что моей маме было почти столько же, сколько мне, когда она умерла.

Несколько минут мы смотрели на дрожащие кадры с разных планов, на которых мы с мамой не отрывали друг от друга глаз. Потом мой папа выключил проектор.

На следующее утро я рассказала моему отцу про дурдом. Он спросил, досаждало ли мне чавканье только Артура.

— И других людей тоже, — сказала я.

Он рассказал мне о своей бывшей пациентке, которая боялась курлыканья голубей. Это произошло из-за того, что ее отец всегда сыпал птичий корм в коляску, когда гулял с ней маленькой.

— Ему это казалось забавным, — сказал он.

Я сказала, что нанести ребенку травму настолько просто, что порой приходится бороться с искушением. Мы вместе посмотрели на малыша Бобби.

После обеда я позвонила Артуру сказать, что мы выезжаем.

— Я тебя люблю, — сказал он.

Когда я спросила, почему он это сказал, он ответил, что для этого не нужно никакой причины. А потом рассказал, что съел четыре бублика с творожным сыром, а потом сунул себе в горло два пальца.

— Тебе совершенно незачем переживать по этому поводу, — сказал он. — Когда я жил один, часто так делал.

Когда жила одна, я каждый день таскалась в супермаркет, чтобы там растерянно разглядывать витрину с нарезанными овощами. По ночам я мучилась вопросом, что со мной не так, почему люди не хотят быть со мной — может, мне нужно громче разговаривать или активнее использовать мимику. Но как только я пыталась это делать, на глазах выступали слезы, даже если я при этом чему-то радовалась. Тогда мне приходилось опускать взгляд и ждать, когда слезы высохнут.

Сейчас я почти никогда не оставалась одна, но, когда такое случалось, хватала тряпку и протирала столешницу и крышку мусорного ведра, а потом ложилась на диван ждать. Чаще всего печаль накатывала сама по себе. Но теперь она была у меня не в горле, теперь она улеглась где-то в груди.

«Если бы ты дала себе волю, ты бы, наверное, жутко разозлилась», — как-то раз сказал мне Артур. Но сама я думала, что стала бы плакать. Из-за всего. Из-за Артуровой коллекции миниатюрных скелетов, из-за того, как он сказал однажды «мы с тобой единое целое» и глупо улыбнулся, из-за пяти бутылок виски, которые он купил, потому что их уценили, после чего сел на велосипед и сразу разбил две из них. Из-за того, как он подпевал Дэвиду Боуи, если думал, что его никто не видит. Из-за того, что он, в отличие от большинства людей, не был похож на грызуна, и из-за того, что он всегда высовывал голову в окно, если слышал сигнализацию чьего-то мопеда. И из-за его гордого взгляда, когда он увидел, как Боб в первый раз зевнул. Из-за моего отца, который готовил сладкий омлет каждый раз, когда я приезжала к нему в гости, вытирал все, что можно, одним и тем же носовым платком, а еще каждый вечер в восемь часов смотрел дурацкий голландский сериал и поставил на своем письменном столе рядом с маминой фотографией фотографию Боба. Из-за того, как старательно Боб спал у меня на руках, из-за его серьезных глаз, из-за того, как он хихикал, если я считала для него вслух, и если я считала до ста, то он хихикал раз двести. А еще я бы плакала по моей маме.

— Но ты и так довольно часто плачешь, — сказал Артур. — Тут Боб пошел в тебя.

Пока я укладывала Боба в младенческую переноску, мой отец спросил, получается ли у меня справляться.

— Что за странный вопрос, — сказала я.

— Да, — сказал он устало. — Я странный старик.

Я стала дергать ремень безопасности.

— Пока, моя картошечка, — сказал он Бобу. — Мой сладкий крошечка-картошечка. Береги свою мамочку.

Не врать

С моего балкона открывался вид на сад во внутреннем дворе. Там кричали дети, кто-то устроил барбекю, в доме напротив кто-то нервно смеялся, а этажом ниже какая-то женщина громко говорила о чем-то, что было не ее проблемой.

Когда мне было девять, я мечтала выиграть приз, который заключался в том, чтобы иметь возможность зайти в любой дом. Я могла бы просто позвонить в дверь, и люди, которые открыли бы мне, должны были бы немедленно отступить назад и сказать: «А, это же победительница, заходите скорее». Я бы сразу отправилась искать их семейные фотографии. Чаще всего они висят на стене в коридоре или стоят в гостиной на комоде или подоконнике. Я бы закрыла рукой улыбки всех людей на снимке и внимательно посмотрела бы им в глаза.

После этого я некоторое время хотела стать следователем. Клиенты приходили бы ко мне в контору в надежде получить объяснение странному поведению их возлюбленных. Сначала я проверяла бы, насколько обоснованны их подозрения. Действительно ли имело место подозрительное поведение? Я стала бы изучать свежие фотографии подозреваемых на предмет улик. Другие улики я искала бы в ответах на мои вопросы. Как часто улыбался подозреваемый? Какие подарки он дарил вам на день рождения? Как он реагировал, если что-то ронял? Часто ли он кричал, что его коронное блюдо не удалось? Я бы носила длинный плащ и красные резиновые сапоги. «То, о чем ты говоришь, называется „частный детектив“», — сказал мой отец. Он считал, что никогда нельзя подавать вида, если ты кого-то раскусил. «Иногда люди сами не знают, что носят маску», — объяснял он.

Свои вопросы он чаще всего начинал со слов «возможно ли такое». «И если это не так, ты всегда сможешь пойти на попятную». С его пациентами это всегда срабатывало. Моей матери он иногда говорил: «Я заметил, что ты раздраженно реагируешь. Возможно ли такое, что ты из-за чего-то злишься?» — «Нет! — орала в ответ моя мать. — Такое невозможно!»

Завтра ей исполнилось бы шестьдесят пять. Мой отец позвонил мне и спросил, приеду ли я погостить к нему с Артуром и Бобом.

— Артур работает, — сказала я, — но я приеду с Бобби и привезу торт.

С тех пор как моя мать умерла, мой отец каждый год покупал на ее день рождения творожный торт с лесными ягодами, но вкус всегда отличался от того торта, который она готовила сама. Он