Укради его удачу - Алёна Филипенко

Вика уезжает на работу, а я в универ. На учебе меня не ждет ничего хорошего. До сессии меньше месяца, и, судя по моей успеваемости, все совсем плохо. Баллы за экзамены в моем универе ставят по системе 60 плюс 40. За сам экзамен можно получить максимум 60 — что равняется тройке, а 40 баллов — за работу в семестре. И вот почти по всем дисциплинам у меня за работу в семестре по нулям. Чтобы получить в итоге хотя бы тройку, нужно сдать экзамен идеально, но это с моей невезучестью невозможно. Вся надежда на поцелуй.

Вечером я готовлю мясное рагу. Правда, выходит со второго раза, в первый все сгорает. Делаю салат, покупаю бутылку вина и десерт, все это красиво упаковываю и ставлю перед дверью Вишенки. Также оставляю записку со своим номером телефона и сообщением: «Если понадобится компания, позвони».

Но Вишенка не перезванивает. Проверяю корзинку — она исчезла.

Я упорный. Готовлю ей ужин каждый день. Не навязываюсь, терпеливо жду: она обязательно меня позовет, я это чувствую. Каждый раз непременно оставляю записку, где пишу что-нибудь милое или смешное. И не банальности какие-нибудь, взятые из интернета. Здорово, конечно, что Вишенка мне как девушка очень симпатична — не приходится ничего из себя выжимать, пишу искренне, от всего сердца. И на каждую записку клею наклейку с котиком. Немного глупо — нам же не по шесть лет!

Жизнь в доме у девчонок оказывается совсем не такой радужной, как мне представлялось сначала. Мира, Санат и Ульяна жестко эксплуатируют своих новых рабов жильцов. Помимо повседневных дел они хотят повесить на нас гору всего: мойку окон, чистку духовки, душевой, починку компьютеров и даже штопку одежды.

— Мы на это не подписывались! — возмущаюсь я.

— Разве? — усмехается Мира. — Речь же была о домашних делах, а это и есть домашние дела.

— Но так нечестно!

— Милый, если что-то не нравится, мы в любой момент можем расторгнуть нашу сделку, — сладко говорит она, прекрасно понимая, что я не могу дать заднюю.

Приходится подчиниться.

Я пытаюсь напрячь друзей, но парни быстро сливаются.

— Нет, Тимурчик, это твоя блестящая идея — тебе и отдуваться! Мы и так навстречу пошли, покинули свое уютное гнездышко! — Игорь пускает фальшивую слезу. — И теперь нам приходится спать на простынях с оборочками!

Я перевожу на Димона просящий взгляд.

— Даже не смотри на меня, — он качает головой. — Я вообще сплю с единорогом!

— Кидалы, — бросаю я с осуждением.

— Жертвы! — дуэтом поправляют меня парни трагическими голосами.

В итоге каждый день я кручусь как белка в колесе: и по учебе пытаюсь успеть, и в «Чердаке», и на хозяек своих пашу, как Золушка, и за Вишенкой ухаживаю, еще и стримы провожу — надо же как-то аудиторию удерживать, пока мои аккаунты не вернут.

Так выматываюсь, что, ложась, засыпаю еще в полете до подушки.

В четверг еду в Пустовино проведать «Чердак». На платформе, где я веду стримы, просмотров в разы меньше, чем раньше. За рекламу я получаю какую-то ерунду, на это даже не прожить. А на мне еще висит кредит за «Чердак», и выплачивать его как-то надо, это не говоря уже о текущих расходах… Понятия не имею, где брать деньги.

В дверях «Чердака» натыкаюсь на какую-то компанию. Сразу понимаю, что это не наши гости, уж больно странно выглядят для постоянных посетителей. Первым идет невысокий худой мужчина в сером тренче. Он меня словно не замечает, и если бы я не отошел, он бы в меня врезался. Лицо у него противное, злобное, с мелкими чертами. Черные волосы зализаны назад. За ним идут двое: маленькая усталая женщина большими пухлыми папками и паренек в дешевой куртке с зонтом и дорогим портфелем в руке. Портфель и куртка не сочетаются друг с другом, и я решаю, что паренек несет портфель этого важного мужчины. Вид у главного недовольный. Что его так рассердило? И что эта троица делала на «Чердаке»?

Войдя в книжный, сразу чувствую знакомый резкий запах. Арсений Иванович сидит в кресле с пустым стаканом в руке. Рядом на столе — пузырек с корвалолом. Его-то я и почувствовал на входе.

Вид у Арсения Ивановича убитый. Я не знаю, в чем причина, но понимаю: дела плохи. Что-то случилось, и это связано с той странной компанией, с которой я столкнулся в дверях.

— Что случилось? — спрашиваю я у Арсения Ивановича и заваливаю его вопросами: — Что с вами? Сердце? Это та мутная компашка вас довела? Чего они хотели?

Арсений Иванович шумно выдыхает.

— Налей мне водички.

Я отправляюсь к кулеру за водой, и с каждым шагом моя тревога растет.

— Пришли тут эти, — Арсений Иванович забирает у меня стакан, кивает на дверь и жадно пьет. Затем ставит стакан на стол, достает расческу и нервно расчесывает бороду. — На меня — ноль внимания, давай тут расхаживать по-хозяйски. Один там, самый важный и скользкий, раскомандовался: «Это уберем», «Тут поставим стену», «Это выкинем», «Это переделаем». Меня такая наглость возмутила, но я подошел и спокойно, со всей любезностью спросил, чего им нужно. И вот этот скользкий представился Борисом Гущиным. Так деловито, как будто все должны знать, кто такой Борис Гущин. И вот этого Гущина очень заинтересовало здание, и он предложил мне продать «Чердак».

Внутри затягивается тугой узел. Я предчувствую недоброе.

Арсений Иванович, расчесывая бороду по третьему кругу, смотрит на меня. Видимо, все чувства отразились у меня на лице, потому что он вдруг с легким укором произносит:

— Ты что, Тимур, конечно, я отказался. Как я могу продать «Чердак»?

Но я не сомневаюсь в том, что Арсений Иванович отказался. Просто знаю то, чего не знает он. Я сейчас — ужасно невезучий, и любая проблема, с которой я столкнусь, выльется в настоящую беду. Поэтому трагичный финал может ждать и «Чердак», хоть я еще и не знаю всей истории.

Заверяю Арсения Ивановича, что даже и не думал о таком. Он продолжает:

— Но этот Гущин не ушел, стал давить: видно, говорит, что дела у вас плохи, еле сводите концы с концами, книги нынче — дело неприбыльное, особенно в таком районе, как Пустовино. Здесь всем нужны только сигареты да выпивка. Вот это пойдет. Я снова отказался — на этот раз беседовал с ним уже не так любезно, как в начале. Тогда он озвучил цену. — Арсений Иванович морщится, видно, что вся ситуация ему ужасно неприятна. Наконец-то убирает расческу. — Если интересно, вот на стойке лежит листок, там все написано.