Точка опоры. Выпуск первый - Владимир Григорьевич Липилин

— Лошадь! — вскрикнул Кирилл.

Санька с размаху ударил его по шее, придерживая, чтобы не упал:

— Убью, зануда!

Притихший Кирилл смотрел и не верил глазам. По тропе, где они только что отдыхали, неслышно спускалась к реке белая, как облако, лошадь. Это она хрустела в тайге сучьями, а на открытом берегу, усыпанном колючим щебнем, будто по воздуху плыла, аккуратно подымая копыта. Она так захватывала внимание, что стоило труда рассмотреть за ее сверкающим крупом низенького старичка в блеклой, под цвет тайги, телогрейке и выгоревших до белизны штанах. Он подвел лошадь к омуту танцующих звезд и что-то сказал ей. Лошадь послушно вытянула шею, глянула в подвижное кривое зеркало и стала пить. Поднимая голову к солнцу, она роняла в воду кварцевые капли. Старик оглаживал беспокойные бока ее, отгоняя паутов.

— Как пить хочется, — вздохнул Кирилл.

— Врешь, тебе хочется, чтобы погладили, — съязвил Санька.

— И вымыться…

Саньку тоже растрогал вид жилья. Ему больше не хотелось дразниться. Он мирно напомнил:

— Третьего дня в бане были.

— Нет, какая это баня! Я в эту хочу — чтобы одному на просторе помыться, чтобы никто на тебя не плескал и мочалку не воровал… Как в ванне, а, Саня?

— Я в ванне раз мылся в больнице, мне не понравилось.

— А у нас на Лиговке…

Кирилл замолчал, задумался. Только теперь он окончательно понял, в какую страшную историю втравил его Санька. Вместо того чтобы потерпеть какой-то год, бегай теперь всю жизнь по Союзу, скрывайся и не вздумай домой показаться: там-то тебя и ждут… Не видать ему больше ни Лиговки, ни Обводного, ни распроклятой Европейской гостиницы, где на беду себе научился он переводить любую валюту в рубли.

— Гад ты, Санька! — крикнул Кирилл отчаянно и ударил кулаком по глыбе. Кулак заболел.

Санька продолжительно посмотрел на него и спросил:

— Сосунок. Чего ты раньше думал?

— Если бы я раньше думал! — с тоской протянул Кирилл.

— Ну, заныл. Слушай, а может, нам шлепнуть старичка?

Кирилл отодвинулся к краю останца:

— Ты чего говоришь?

— Жрать мы должны или нет?

— Ну уж… Украсть в крайнем случае.

— Укради, — он милицию из района вызовет, на след наведет. Он тут всю тайгу насквозь знает.

— Нет, Саня, ты, наверное, пошутил насчет этого… А, пошутил, Саня?

— Ладно, пошутил. Еще денек-два так пошутим и копыта отбросим. Разве что друг друга сожрать?

— А?

— Чего ты все вздрагиваешь? А между прочим, раньше урки в побег втроем ходили. Двое бегут, третьего на закуску. И никто не знает, кого точно. Называлось — «побег с теленком».

— Ты откуда это знаешь?

— Слыхал, — буркнул Санька неохотно, как всегда, если приходилось признаваться, что рассказанная страсть не с ним случалась, а с другими. Всегда ему хотелось страшней казаться, чем был он на самом деле, и это временами томило его, как иных томит затяжное безденежье.

— А если просто зайти? — предложил Кирилл. — По-хорошему попросить.

— По-хорошему мне еще никто не давал…

— Саня, а ты посмотри, как он лошадь оглаживает, — сразу видно, добрый. Может, выйти?

— Закройся ты, выходец! Хошь — иди! Но если влипнешь…

— Нет, теперь уж я не хочу влипать.

— Тогда молчи. Дай подумать. Значит, имея еды дня хотя бы на три, мы куда уйдем?

Солнце потянулось к закату. Прощально зардели поднявшиеся навстречу ему протуберанцы дождевых облаков. Ночь обещала быть сырой и холодной. Кирилл вспомнил свои нары в бараке, Санька, кося злым глазом на горячечный закат, мечтал о незаметной краже.

— Пришить старика, и концы в воду, — снова забормотал он. — Избу оставим в порядке, тело в подпол спрячем, люди придут, скажут: сено ушел косить старичок…

— Перестань, — попросил Кирилл.

Санька, устав от мыслимой своей жестокости, охотно замолчал. Сглотнув голодную слюну, решил:

— Айда спать. Может, удастся покимарить, пока тепло. А утром еще подумаем.

Они сползли с останца и стали искать место для ночлега. Ходили тихо, ставя ноги между хрупкими сучьями и боясь шуршать прошлогодним листом. Набрели на полянку, богатую зеленой голубикой.

Наконец на склоне сухого распадка нашли развесистую ель, нарвали мха, устроили постели. Не снимая сапог, забыв о горящих от долгого бега подошвах, упали в мягкое, теплое. Через минуту оба спали, словно провалившись в глубокий шурф.

А где-то далеко догорал лесной пожар и команда из пяти солдат без особой веры и старания искала их тела.

Когда стемнело, закапал дождь. Санька вытеснил Кирилла из-под елки — привычка у него была такая, толкаться во сне. Ворот у Кирилла намок, струйки побежали по позвоночнику. Кирилл проснулся, тоска, раскаянье и злость на Саньку снова поднялись и забродили в нем, — он заворочался и вроде бы нечаянно откатил Саньку в сторону, со своего законного места под елкой. Тот пообещал, не просыпаясь:

— Убью.

Кирилл молча устроился на Санькином месте, прижался к его сухой спине и уснул. Снились ему почему-то ванна и страшный, неожиданный плач отца в день суда.

На рассвете Кирилл проснулся от кашля. Он зажал рот рукой — показалось ему, будто кашель гремит на всю тайгу. Его бил озноб. Он все крепче прижимался к Санькиной жесткой и почему-то шершавой спине. Ненадолго ему удавалось согреться, он задремывал, и тогда ему ясно представлялось, как солдаты с собаками ищут их, как верещат где-то в районе и области служебные телефоны, как объявляется всесоюзный розыск. Всесоюзный розыск во сне имел вид тонкой капроновой сетки, покрывшей всю землю. Ячеи у сетки холодные и тугие, как мокрый воротник.

Когда Кирилл замерз и проснулся окончательно, он понял, почему у Саньки такая жесткая спина: все утро он прижимался к стволу елки. Над елкой висела тяжелая, как ком сырого теста, дождевая туча. Сквозная крыша над головой исходила слезами.

Санька исчез.

2

В налаженном хозяйстве деда Санька разобрался сразу, но не потому, что был опытным вором, а потому, что примерно о таком мечталось ему в минуты тоски или усталости от сложных и недобрых отношений с людьми. Родом Санька был коренной сибиряк.

В ближнем углу вырубки стоял жилой хатон. Он был немного задвинут в глубь леса, и оттого даже в пасмурную погоду на нем лежали сетчатые легкие тени. Стоячие бревна наклонных стен его за долгие годы приобрели мягкий блеск дорогой светлой полировки. Санька положил ладонь на теплое бревно, и она перестала дрожать. Он подержал так руку, расслабился, подумал ни о чем… Потом встряхнулся и стал пробираться к погребу.

Над погребом тоже был старый сруб. Стены его были так же наклонены, отчего дверь захлопывалась сама, будто у звериной ловушки. Подумав, Санька в погреб не