2666 - Роберто Боланьо

— Никаких проблем, ваше превосходительство, — сказал господин Менерт.

— Вы меня хорошо расслышали? — крикнул я.

— Отлично, ваше превосходительство.

— Стреляйте по собственному усмотрению, по собственному усмотрению, вам это ясно, господин Менерт?

— Ясно как месяц в небе, ваше превосходительство.

Потом я закрыл окно и вернулся к делам. Засел за изучение циркуляра из Министерства пропаганды, но не прошло и пяти минут, как меня прервал один из секретарей и сказал: хлеб вручили евреям, но на всех не хватило. С другой стороны, наблюдая за раздачей, он обнаружил, что двое умерли. Двое евреев умерли? — повторил я оторопев. Но они же все вышли из поезда на своих ногах! Секретарь лишь пожал плечами. Умерли, повторил он.

— Ладно, ладно, ладно, в какие странные времена мы живем, вам не кажется? — сказал я.

— Это были двое стариков. Точнее, старик и старуха.

— А хлеб?

— На всех не хватило.

— Надо что-то с этим делать, — приказал я.

— Мы попробуем, сегодня уже ничего не поделаешь, завтра надо будет попробовать.

И сказал он это тоном, который мне совершенно не понравился. Я махнул рукой — можете, мол, идти. И попытался сосредоточиться на работе — но… тщетно. Я подошел к окну. Пьяные дети уже ушли. Я решил выйти прогуляться: холодный воздух успокаивает нервы и укрепляет здоровье, хотя, конечно, я бы с бо`льшим удовольствием ушел домой, где меня ждал растопленный камин и хорошая книга, чтобы скоротать над ней время. Перед тем как выйти, сказал секретарше, что если будет что-то срочное, то я в баре на станции. Уже на улице, едва свернув за угол, я наткнулся на мэра, господина Типпелькирха, который как раз шел ко мне. Тот кутался в пальто, шарф закрывал ему лицо до самого носа, а два поддетых свитера изрядно округляли фигуру. Он объяснил, что не мог прийти раньше — была температура под сорок.

Ну же, не преувеличивайте, ответил я ему, не сбавляя хода. Да хоть доктора спросите, сказал он у меня за спиной. На станции несколько крестьян ждали местный поезд, следовавший с востока, из зоны, подконтрольной Генеральному правительству. Поезд, как мне сказали, опаздывал уже на час. Какие плохие, однако, новости… Я выпил кофе в компании господина Типпелькирха, и мы заговорили о евреях. Я в курсе, сказал господин Типпелькирх, беря в ладони чашку с кофе. Руки у него были очень белые и тонкие, каждая венка под кожей видна.

На мгновение я подумал о руках Христа. Руках, которые так и просятся на картину. Затем я спросил, что же мы можем сделать. Вернуть их, отозвался господин Типпелькирх. Из носа у него текла тонюсенькая струйка воды. Я ему показал на себе пальцем: уберите, мол. Он, похоже, меня не понял. Высморкайтесь, сказал я ему. Ах, извините, сказал он и, пошарив в карманах пальто, вытащил очень большой и не очень чистый платок.

— Как же нам их вернуть? — спросил я. — Разве у меня есть в наличии поезд? И даже если бы был — не должен ли я заняться чем-то более продуктивным?

Мэра вдруг пробило чем-то вроде дрожи, и он пожал плечами:

— Приставьте их к работе.

— А кто их будет кормить? Администрация? Нет, господин Типпелькирх, я проанализировал все возможности, и есть лишь один здравый выход: передать их другому учреждению.

— А если, ну чисто как временную меру, мы дадим каждому крестьянину нашей области по два еврея? Ну как, хорошая идея? — предложил господин Типпелькирх. — По крайней мере, до того, как мы придумаем, что с ними делать.

Я посмотрел ему в глаза и понизил голос:

— Это противозаконно, и вы это знаете.

— Хорошо. Я это знаю, вы тоже это знаете, но, тем не менее, ситуация у нас не очень хорошая, так отчего бы крестьянам нам немного не помочь — думаю, они возражать не будут.

— Нет, ни за что, — отрезал я.

А потом задумался над этим, и мысли погрузили меня в очень глубокий и темный колодец, где я видел лишь озаренное какими-то искрами то живое, то мертвое лицо сына.

Меня разбудил стук зубов господина Типпелькирха. Вам плохо? — спросил я его. Он попытался было ответить, но не сумел и упал в обморок. Из бара я позвонил себе на работу и приказал прислать машину. Один из секретарей сообщил, что сумел связаться с управлением по делам Греции в Берлине, и те отказываются принимать на себя ответственность. Подъехала машина, хозяин бара, крестьянин и я сумели погрузить туда господина Типпелькирха. Я велел шоферу довезти его до дома, а потом вернуться на станцию. А пока сел к камину и принялся играть в кости. Крестьянин родом из Эстонии выиграл все партии. У него трое сыновей воевали, и, каждый раз, выигрывая, он произносил что-то если не загадочное, то очень странное. Он говорил: удача ходит рука об руку со смертью. И тут же делал жалостные глаза, словно мы должны были ему посочувствовать.

Думаю, в городке он был очень популярен, особенно среди полек: им не стоило бояться вдовца с тремя уже подросшими и отсутствующими сыновьями, к тому же, хоть старик и был не семи пядей во лбу, он не жадничал, как обычно жадничают крестьяне, и время от времени дарил им то еду, то одежку за то, что они проводили ночи с ним на ферме. Такой вот он был донжуан. Через некоторое время, закончив партию, я попрощался с присутствующими и вернулся к себе на работу.

Я снова позвонил в Хелмно, но на этот раз меня с ним не соединили. Один из моих секретарей сказал, что чиновник из управления по делам Греции предложил, чтобы я позвонил в казарму войск СС при Генеральном правительстве. Дурацкий совет, на самом деле, потому, что, хотя наш район со всеми его деревнями и фермами находился всего в нескольких километрах от штаб-квартиры, на самом деле административно мы относились к немецкому гау. Что же делать? Я решил, что на сегодня довольно, и сосредоточился на делах.

Перед тем, как я ушел домой, позвонили со станции. Поезд еще не пришел. Спокойствие, только спокойствие, сказал я себе. Но внутренний голос подсказывал: поезд никогда не придет. По дороге домой начался снегопад.

На следующий день я рано встал и отправился завтракать в местное казино. Все столы пустовали. Через некоторое время туда заявились два моих секретаря (безупречно одетые, причесанные и выбритые) с новостью: ночью умерли еще два еврея. От чего? — спросил я. Они не знали. Просто умерли, и все. И в этот раз — не старики, а молодая женщина с восьмимесячным сыном.

Взгрустнув, я склонил голову и уставился на