Беглец пересекает свой след - Аксель Сандемусе

Там он покоится в своей стене, и для меня это ворота в Сказочную страну. Я был связан с ним, словно пуповиной.

Это был святой камень, к которому верующие должны были бы совершать паломничество, если бы я стал магометанином.

В этот момент, как ребенок, я чувствую себя каким-то покинутым. Темнота окутывает меня, и из глубины души доносятся звуки детского плача.

Опыт, о котором я упоминал ранее, произошел в моей хижине в Фагерстранде однажды, когда я стоял и думал о священном камне после того, как сделал попытку набросать его. Набросок лежал на столе, а я стоял на небольшом расстоянии от него. Затем произошло нечто, что, как мне показалось, должно было принести мне огромную радость. Я не могу выразить это более ясно. Казалось, было что-то таинственное, что стремилось наполнить меня радостью. Я видел свой набросок камня и представлял, что он может быть как-то связан с ним. Вдруг что-то произошло в моей голове, как щелчок фотоаппарата; я был готов ухватить что-то, но оно ускользало от меня. Лицо? Фигура? Затем я увидел песочные часы, но понял, что они не должны были быть песочными часами. Да? Нет, меня обманули… Я стоял в напряжении и ожидании, потому что все это время в моем мозгу что-то продолжало происходить..

Сейчас я рассказываю о феномене, в сознание которого я часто пытался посвятить других. Однако, как только мне удавалось объяснить им это, все неизменно отрицали, что когда-либо имели подобный опыт: Что-то происходит в моем мозгу, что совершенно не поддается моему контролю. Только несколько раз в жизни я испытывал этот эффект. Однажды в моей голове мужской хор запел гимн «Udrundne er de Gamle Dage». Это не было плодом воображения или чем-то связанным с собой. Для меня это было во всех отношениях неважно. Я ни в коей мере не был его участником, поскольку не мог заставить его прекратиться. Я не вызывал его, не имел к нему никакого отношения. Оно просто возникло в моей голове. Вдруг начал петь глубокий и звонкий хор и исполнил гимн до конца. Это один из самых прекрасных гимнов, которые я когда-либо слышал. Сам я знаю наизусть только первую строфу и ничего не помню из последующих. Но все строфы были спеты для меня. Я был вне себя от изумления, когда стоял и слушал.

Нечто подобное происходило со мной в Фагерстранде, но там мой опыт был визуальным. Некоторые сцены были обрывочными и непонятными, другие представляли собой цепочки воспоминаний, словно части движущегося свитка. Нет, я совершенно не в состоянии объяснить это, потому что это не имело ни малейшего сходства с обычным воспоминанием. Как будто внутри моей головы разворачивалась тайна, а я сам просто стоял в стороне, как случайный зритель. Это был такой же объективный опыт, как и те, которые я испытывал в прошлом, стоя неподвижно и наблюдая за работой крота в земле. Я не имел к этому абсолютно никакого отношения.

Люди говорят о снах наяву, но когда я описываю свои собственные сны наяву в этих терминах, никто другой похоже, не испытывал ничего подобного.

Это не галлюцинация в современном понимании этого термина. То, что происходит, происходит в голове человека. Я обсуждал эту тему с умными людьми, но они либо не поняли меня, либо отказались мне верить. С людьми слабого ума вообще невозможно обсуждать этот вопрос. Они либо не смогут объяснить, что они поняли, либо вынесут поспешное суждение прежде, чем они вообще что-то поймут.

Сон, сокращенный образ — это, как я полагаю, мыслеформа обезьяны. Мыслящая лошадь, естественно, не думает ни на английском, ни на норвежском, ни на абиссинском, но должна укрыться в какой-то иной мыслеформе, чем та, которая ищет выражения в словах. Мы всегда видели сны, даже до приобретения нашей нынешней формы сознания, и вполне вероятно, что мы видим сны без секундного перерыва с пятого месяца в утробе матери до момента нашей смерти. Источник всех сознательных мыслей каким-то образом связан с чувством зрения.

Я не знаю, являюсь ли я уникальным экземпляром, сохранившим формы сознания как обезьяны, так и человека в почти равной степени. Вряд ли я в это верю. Скорее, я делаю вывод, что не существует полностью исключительных личностей, хотя далеко не все мы были созданы одинаковыми в первоначальном плане.

В большинстве своих дневных снов я, как и все остальные, могу регулировать ход событий, но в некоторых я абсолютно бессилен это сделать. В такие моменты через мой мозг проходит неконтролируемый поток сознания — как будто я заглядываю в мозг другого человека.

Но теперь вы должны это узнать: Никогда прежде я не мог увидеть ни малейшей связи между контролируемыми и галлюцинаторными мыслями. В Фагерстранде произошло нечто удивительное.

Я был поглощен созерцанием священного камня, но оставил эту проблему как непостижимую. Затем я вдруг обнаружил, что стою там, как бы вне тела, и могу наблюдать, как мое галлюцинаторное сознание продолжает работать над проблемой — проблемой, от которой я сам отказался.

Через некоторое время это вторичное сознание, за работой которого я продолжал наблюдать как сторонний наблюдатель, начало с насмешкой выдавать результаты прямо у меня на глазах: Ну вот, бедняга, вот ты и попался!

У вас, вероятно, был один общий для всех нас опыт: когда вы долго размышляете над проблемой, не приходя к решению, а затем, возможно, по прошествии нескольких дней или более, внезапно достигаете желаемого результата, ни разу не вспомнив о проблеме за это время. Именно этот более глубокий ментальный процесс не всегда скрыт от моего взгляда. Я наблюдаю за ним, как за стеклом. Согласитесь, что это далеко не обычный сон в состоянии бодрствования.

Но существовала ли, по крайней мере, определенная степень сотрудничества между этими двумя формами сознания? Я в это не верю. Это была совершенно другая сущность, которая веселилась и говорила с иронией: Бедный беглец, смотри сюда!

В тот момент я больше не чувствовал того таинственного порыва к радости. Я отшатнулся от этого другого человека, который все же был не меньше меня самого, этого внешнего меня, который действовал совершенно независимо и произносил язвительные замечания. Конечно, это выглядело как услуга, эта деятельность, за которую он отвечал, но за всем этим, казалось, таилась какая-то злоба. Он преподнес мне подарок, но с презрительной ухмылкой.

Это