Кошка из мастерской - Ён Сомин

думала о нефрите, перед глазами вставал не огранённый самоцвет в витрине ювелирного магазина, а обычный булыжник – невзрачный, затерявшийся у края пруда. Камень, чья форма ничего не говорила о его сути. Лишь если поднять его, перевернуть на ладони, можно было заметить – сквозь грубую внешность просвечивают тонкие зелёные жилки. Именно такой нефрит волновал её больше всего – неявный, почти спрятанный. Тот, что требует внимания, чтобы быть увиденным. А когда она произносила слово «нефрит», в горле рождалась странная вибрация – лёгкая, перекатывающаяся, будто по стеклу катится нефритовая бусина.

– Почему вы выбрали именно «мин»?

– Я подумала, что иероглиф, которым обозначают нефрит, очень хорошо тебе подходит.

Чонмин положила свою печать в маленький мешочек бережно, словно большую драгоценность. Когда она работала сценаристом, она ни разу не сталкивалась с чем-то, что «ей подходило». Наверное, это оттого, что тогда она писала только для других и только то, что хотели зрители. Бессмысленные тексты не могли выразить душу Чонмин – а вот керамика могла. Мысли и переживания, прикосновения рук и душевный вклад – всё это обретало жизнь в таких осязаемых глиняных изделиях. А теперь ещё и штамп, который оставит в этом мире отпечаток самой сути Чонмин.

Она положила штамп в карман кофты, а сама продолжала гладить рукой его изгибы. Внезапно она снова ощутила желание писать. Чонмин вспомнила ту выставку. Ту самую, где она сидела на полу, сжавшись в комок, а перед ней улыбалась женщина с картины Чхон Кёнчжа. Она тогда перечитывала описание снова и снова, но слова расползались, как муравьи. Прочтёшь текст – забудешь изображение. Посмотришь на картину – описание выскользнет из памяти. Она не могла понять этот краткий текст, состоящий всего из нескольких предложений. Казалось, что мир искусства навсегда закрыл перед ней двери, лишив этих маленьких радостей: уловить связь между мазками и судьбой художника, разгадать тайну композиции.

Но ей хотелось снова вернуться туда. Это было похоже на пуантилизм – когда на холсте хаотично ставят точки разного цвета, но, если сделать десяток шагов назад и посмотреть на картину, можно увидеть, что возник единый мирный пейзаж. Два события, не связанные между собой. Штамп и писательство. Между ними не было логики – только эмоции, неодолимые, как прилив, но Чонмин чувствовала, что на этот раз сможет сделать следующий шаг.

Кисик написал первым, он поинтересовался, куда Чонмин ещё ходит, раз пропускает занятия в мастерской. Чонмин коротко ответила: «Поездка в Сеул». Кисик словно только этого и ждал, написал: «Поехали вместе» – и послал эмодзи, кошку, протянувшую вверх лапку. И это человек, у которого серьёзная аллергия на кошек.

Он недавно уволился и стал появляться в «Соё» даже по будням. К обеду его работа в мастерской была окончена, и через пятнадцать минут он уже стоял у дома Чонмин. Увидев, как Кисик вышагивает из стороны в сторону, девушка побежала к нему навстречу, перепрыгивая через ступеньки. На первом этаже ей пришлось перевести дух, чтобы сделать вид, что она никуда не торопится. И тут она увидела Кисика, радостно махавшего ей рукой. В какой-то момент белая полоска на левом безымянном пальце Кисика исчезла, став того же цвета, что и остальная кожа. Чонмин поняла, что длительный роман Кисика окончательно завершился. А вот его большой и указательный пальцы на правой руке были заклеены пластырем.

– Поранился?

– Неправильно держал нож во время работы. Повязка выглядит страшно, но на самом деле не так уж и больно.

– Опять, наверное, задремал? – Чонмин напомнила о привычке Кисика закрывать глаза во время работы.

– Так повышается чувствительность рук.

– А это тогда что? Так можно и без пальца остаться.

– Ну при использовании шлифовальной машинки я глаза не закрываю.

Чонмин не могла сдержать улыбки:

– Ничего, если поедем на метро?

– Без проблем. Я сегодня без машины, в последний момент решил её оставить.

Третья линия метро была почти пустынной в этот рабочий день. Чонмин и Кисик сидели, разложив плащи на свободных сиденьях по бокам, будто невзначай ограждая себя от возможных попутчиков. Вскоре они добрались до станции Кёнбоккун.

С двадцати лет у Чонмин был осенний ритуал: вымощенная камнем дорожка вдоль дворца Токсугун, обязательное посещение Сеульского городского художественного музея. Это был её личный способ ощутить смену сезонов. Иногда она приходила сюда одна, иногда – с кем-то. Но годам к двадцати пяти заметила странную закономерность: в одиночестве дворец казался ей старым другом, тёплым и знакомым, а в компании внезапно становился холодным, чужим. Она приняла это как данность, без лишних сожалений. Бывают люди, созданные для одиночества. Но сегодня в итоге она оказалась у Токсугуна вместе с Кисиком, хотя и не планировала этого. Чонмин не любила спонтанных поступков, но Кисику почему-то отказать не смогла. Она отлично понимала, что за чувство она испытывает и как оно называется, но старалась его игнорировать.

Это маленькое путешествие занимало в общей сложности около шести часов: три – на дорогу, три – на музей и неспешные шаги по осенним аллеям. В прошлом году она пропустила этот ритуал. Тогда мир за окном казался ей плоской декорацией, не стоящей внимания, и она не ощущала необходимости поддерживать традицию, которую сама придумала. Поэтому в этом году путь к выполнению своего ритуала казался ей каким-то торжественным. Хотя и появился неожиданный спутник.

– Сегодня ясно, зачем тебе зонт?

Несмотря на чистое небо, как будто позаимствовавшее цвета у моря, Кисик взял с собой складной зонт.

– Вечером обещали дождь. Осенний дождик может начаться внезапно, в этом нет ничего странного. Поэтому нет ничего странного и в том, чтобы иметь при себе зонтик.

Чонмин кивнула. На самом деле вероятность осадков оценивалась в двадцать процентов. Но Кисик всё равно взял зонт – видимо, для того, чтобы ничто не могло испортить его идеальный день с Чонмин. Даже если, словно в издёвку над прохожими, пойдёт осенний дождик, они вдвоём будут молча шагать по улице под раскрытым зонтом.

– Я впервые вижу картины, которые создала Чхон Кёнчжа, они невероятные, – произнёс Кисик, поглаживая подбородок и внимательно разглядывая экспозицию.

– Выглядят сложными, да? Может, это так только кажется, я не знаю. Но мне на самом деле нравится.

– А почему?

Чонмин указала на крупную надпись на стене первой секции выставки:

– Из-за этих слов.

В каждой частичке моего тела живёт неизбывная печаль роковой женщины.

Как бы я ни старалась, моя печальная легенда не исчезнет.

Чхон Кёнчжа, автопортрет «22-я страница моей печальной легенды» (1977 г.)

– Печальная легенда…

– У каждого есть своя печальная легенда. Когда я прочла это, то вдруг… поняла всех этих женщин. Каждую. А потом я начала вглядываться.

В будний день посетителей в зале было меньше десяти человек. Осматривая выставку, Чонмин рассказывала Кисику собственную печальную легенду. Тихо, чтобы мог слышать только он, она говорила о тех днях, когда сама себя наказывала, считая преступницей.

Кисик глубоко задумался о своих собственных легендах, таких же печальных. Три ложки утраты, две ложки вины, щепотка одиночества и полчашки неизбежных мучений. У него тоже были свои истории, приправленные этими специями, и чем больше он пытался их забыть, тем тяжелее становилось.

У дедушки Кисика была врождённая катаракта, в конце концов он потерял зрение и не мог видеть лица внуков. Когда Кисик с братом гостили у него в Косоне, родители на день рождения заменили все лампы в доме. Новые люминесцентные светильники заменили старые люстры, где под стёклами копился прах умерших насекомых. Яркий белый свет залил гостиную. Кисик, тогда ещё ребёнком, не понимал: зачем дарить свет тому, кто не видит?

Подарки деду складывали один за другим, но с каждым новым свёртком воздух в комнате становился холоднее. Родственники не могли избежать ссоры – голоса вспыхивали, как эти новые лампы: «Кто больше платит за сиделок?», «Кто лучше исполняет сыновний долг?», «Кому дед оставит дом?».

Взрослые топали ногами над головами мальчиков, которых уложили спать в тесной спальне.

– Хотите