Мой телефон 03 - Мария Ким

– А колокольчик поддужный бронза? Века 19-го.

– Разбираетесь? Альбомы не хотите посмотреть? – дед оживляется. Многострадальная благоверная замолкает.

– Маш, по вене, – спохватывается Данька. – Давайте ваши альбомы.

В альбомах 60-е или близко к тому. Байконур. Молодежь целину поднимает, а у кого мозгов хватает – осваивают космос.

– 1957-й, – вспоминает Данька, – «Спутник-1». Ага. А это, значит, ПУ № 5, «гагаринский старт». Да, эпоха.

На выходе из квартиры он замечает тусклое зеркало в рост с претензией на старину.

– 17-й век! Однако. И как оно у вас?

– Спаси вас Господи! – Дверь лифта закрылась.

– Ну вот, опять.

– А что у нее было-то?

– Не помню.

– Мы только вышли!

– А я вообще людей не помню. Предметы запоминаю, адреса, обстановку…

– Антиквар.

– Да, адресочек записать надо. Старики помрут, пока с хозяйством остальным разберутся, всякого хлама никто не хватится.

– Зачем тебе?

– Старину люблю. Историю. Людей – не очень.

Гуля говорила, что дома Даня ни-ни. И мысли не возникает. А на работе как подменяют, даже ломает. «Домой увезу, – говорила Гуля, по привычке выставив острый свой подбородок, – отучусь и свезу в деревню, пускай в медпункте колхозниц лечит». Если бы она не прогуливала лекции по наркологии, то знала бы – опиумная наркомания не лечится. Даже уличные знают, пошел герыч по вене – человек-труп. Что единственный ненадежный способ вылечить – хватать в охапку, без вещей, без друзей и везти далеко-далеко, чтобы ничего не напоминало. «В деревню, – выслушав меня, упрямо повторила Гуля. – Только он не поедет».

* * *

– Так, я что-то не понял, куда делась кардиограмма этой кошелки? – Даня нервно перетряхивает папку.

– А я ее не снимала. – Пальцы у него все-таки нестандартные, тонкие и ловкие, на фортепиано бы играть ими, а не носилки гнуть.

– А почему?

– Мне лень.

Да и не нужна она здесь.

– Ленивая ты жопа. – Даня достает из кармана безымянную кардиограмму и разглаживает на коленях. – Должна подойти. Дата вот только старая.

– Сотри.

Он возит по бумаге спиртовой салфеткой, затем размахивает лентой, подсушивая на сквозняке, задевает водителя по носу и сажает на полоску масляное пятно.

– Да оставь, высохнет.

– Подожди, есть идея, – Даня достает зажигалку.

– Мне вот эти ваши идеи… Даня!

Кардиограмма горит, в шесть рук тушим пожар. Даня заливает пламя из термоса, водитель сокрушенно разглядывает прожженное сиденье, в центре бумажной ленты – обугленная дыра.

– А все кто виноват? Кому у нас лень на бабку пару электродов кинуть?

Луна повернулась на другой бок и теперь уже висела на западе. Настроение у фельдшера снова испортилось. У трамадола эффект недолгий – всего 10 % от эффективности морфина. Морфин в укладке тоже есть, но списать его сложнее, да и страшно. Какой бы ни был Даня конченый, мозги у него отчасти есть. Трамадол тошнотный, слабенький, но протянешь на нем дольше. Лет 10. Медицинский товар на порядок чище уличного.

– А я ему говорю, – вполголоса бредовым речитативом рассказывает Даня, – что обещания свои всегда выполняю. Обещал довезти живым – и довез. Правда, она умер через минуту в приемнике. Но ведь довез же? Они всякие бывают, за кого и жопу порвать не жалко, а кому и инфаркт не заметить можно. Этот дебил Казанцев. Я ему так и сказал: еще раз вызовешь, не дай боже на меня попадешь – убью. А этому. заколотому. Так и сказал: раз больше всех знаешь, ширяйся сам, в этом дерьме инфицированном иглой ковырять не буду. Он возьми и в бедро. В артерию попал. Тут его и накрыло. Заметили, героинщиков стареньких меньше стало? Перед мундиалем, говорят, по приказу сверху завезли этого добра со стрихнином. Ну, они и передохли. Чтобы на улицах поприличнее было. Да что стараться – все равно ночью тут как при бомбежке. И приемник во второй городской – чисто эвакогоспиталь. День… А что день? Та же ночь, только светло. Ночь совершенна. Она скрывает. убожество.

Я смотрю в укладку, на одну целую ампулу меньше стало.

– На кого списал? Опять старушку со сломанной ногой без обезбола оставил?

– Она уже мертвая, – отмахивается.

– А как?

Совсем скатился, покойников лечит.

– От рака померла. Констатировал. А написал, что живая, в агонии. Плюс-минус час разницы не заметят.

Зрачки у него уже снова в положенных границах. То ли еще чем закинулся, то ли отходняк, то ли недосып кроет.

– Але. 90-й, да. Отек Квинке пишу. А кто там? Ой, фу-фу-фу. Вы же знаете, не люблю личинок. Ладно-ладно.

* * *

На адресе встречает мамаша и жизнерадостный слюнявый питбуль. Я занимаю оборонительную позицию в труднодоступном углу, но собакевич с напористым оптимизмом сносит все баррикады и заливает слюнями почти чистую форму.

– Ну погладь, погладь, – смеется Даня.

– Я не люблю собак, – шиплю в ответ, – и кошек. И канареек. И хомячков. И этих. шиншилл.

– А я детей не люблю, – огрызается Даня. – Что теперь? Где ребенок-то?

– А он, знаете. Только что здесь был, правда-правда!

После тщательного обыска обнаружили трехлетку в картонной коробке под столом. При виде эскулапов, разухабистым видом менее всего напоминающих доброго доктора Айболита, девочка еще глубже закапывается в картонные недра.

– Анюта, вылезай!

– Бу-бу-бу!

– Знаете что? – Даня принимает доминантную позу. – Чтобы лечить вашу аллергию, нам ее надо осмотреть. Чтобы осмотреть, ее надо достать. Из коробки. Ясно?

– А как же ее? Анюта, девочка, врачи хорошие, укольчика у них нет-у!

– Ложку несите, горло смотреть, – командует Даня.

Мамаша удаляется на кухню, я рассматриваю детскую кроватку, заваленную неразобранными после стирки вещами, там же игрушки, везде игрушки, у кровати кастрюля, в ней мужской ботинок. На столе ноутбук и пять пустых чашек. Под столом мандариновая кожура и фантики.

– Летели на отек Квинке, приземлились на диатез. – Даня с философским спокойствием наблюдает, как внезапно ожившая коробка удаляется к выходу. – Мамаша, вы там долго?

– Я… Ой, у нас и ложек чистых нет. Тарелка подойдет?

* * *

Социальное дно можно пробивать бесконечно. Кто-нибудь да окажется в подвале. Быт супругов-алкоголиков описывается четырьмя словами: бутылки, шмотки, тараканы, вонь. Запах горелого мяса.

– В больницу поедем?

– Она никуда не едет! – удар кулаком по столу.

Можно наложить повязку, послать в аптеку, дать рекомендации. Кому? Можно приложить отекшее пьяное рыло тяжелой фельдшерской рукой и тащить на себе брызжущее слюной и вшами, истощенное алкоголем тело. Можно не делать ничего. Я неотрывно смотрю на предплечья. У обоих шрамы поперек. Резались, но несерьезно как-то. Бе-елочка. Нет, таракан.

– Пошли отсюда.

* * *

Даня редко попадал в безнадежное положение, а сейчас как раз в нем