Баловни судьбы - Марта Кристенсен

— Да, пожалуйста. Может, вместе посидим?

Она секунду раздумывала, потому что обычно пила кофе у себя. Потом сказала:

— Так и быть, с тобой посижу.

Они с кухаркой давно уже разыгрывали комедию. Этакий флирт на виду у всех. С особым удовольствием он исполнял эту свою роль на интернатских вечерах. Она была почти вдвое старше его и почти вдвое толще. По меньшей мере раз в год он целовал ее при всех, когда она кружила его в танце и, несмотря на свою полноту, казалась намного проворнее и изящнее его.

Улле она не нравилась, ее раздражали его дурацкие ухаживания за этой толстухой, его «снобизм наоборот», как она это называла. Она не понимала, что «толстуха» ему симпатична и что чувство симпатии к ней, которое он разыгрывал, в сущности, было неподдельным. Он уверял себя, что и ее чувство к нему было непосредственным и искренним, что ей тоже по душе их игра и его единственного она балует лишней чашечкой кофе во время вечерних дежурств.

Она принесла кофе и села, помешивая ложечкой в чашке.

— Пора привыкать пить без сахара, — пошутил он, следуя правилам игры, — а то совсем растолстеешь.

— Тогда я тебе еще больше буду нравиться, — ответила она ему в тон. — Ради тебя и стараюсь.

— Не знаю, не знаю. Мне с тобой и так уже стыдно на людях показаться, — продолжал он и тут же замолчал, почувствовав, что переборщил.

Некоторое время они молчали.

— Куда они все подевались? — спросила она немного погодя.

— В комнатах у себя. Знаешь, Фрида, ерунда какая-то получается. Курить будешь?

Он пододвинул ей пачку сигарет и щелчком подтолкнул спички. Она вынула сигарету и прикурила.

— Почему ерунда, Аннерс?

— Понимаешь, я и сам не знаю. Просто начинаю думать, что не справляюсь с работой.

Она рассердилась. Ее большое круглое лицо исказилось от возмущения.

— Что за чушь! Конечно же, справляешься, ты здесь единственный, кто действительно справляется.

К своему удивлению, он почувствовал, что на глаза навернулись слезы.

— Ну, это уж ты хватила! — сказал он и, предпринимая жалкую попытку снова взять шутливый тон, добавил: — Ты только и мечтаешь, как бы переспать со мной, только ничего у нас не получится. А жаль.

Широко раскрыв рот, она засмеялась. Все в ее облике было крупным, открытым. И душа у нее нараспашку. Просто хороший, добрый человек.

— Совершенно верно. Супруга уедет — заходи.

Он кивнул.

— Обязательно. Будь уверена.

Что же, интересно, она будет делать, когда вскоре уйдет к себе и оставит его одного? Читать книгу? Какой-нибудь журнал? Радио слушать или, может, писать письмо? Или просто ляжет спать?

— Чего ты ждешь от жизни, Фрида?

— Займись-ка лучше своей газетой, — сказала она, — или пройдись, посмотри, как там дела. Я все поставила на кухне.

— Прекрасно, — сказал он, понимая, что речь идет о чае в термосах, тарелках с баранками, кружках и сахаре к вечернему чаепитию.

Она поднялась, взяла чашки и остановилась у него за спиной.

— Твоя беда в том, — сказала она без всякого перехода, — что ты чересчур добрый.

Он откинулся на спинку стула и с улыбкой взглянул на нее.

— А я-то думал, ты не видишь во мне недостатков.

— Да-да, ты чересчур добрый. Нельзя так во всем уступать.

— Жаль все-таки, что мы не вместе, — сказал он. — Ты бы носила меня на руках всю жизнь.

Она легонько шлепнула его и, забрав чашки, вышла из комнаты. Немного погодя он услышал, как она крикнула из кухни:

— Спокойной ночи!

После ее ухода ему стало одиноко. Он полистал газету, пробежал заголовки и подписи под фотографиями, тут же забыл, что читал, и просмотрел их снова. Войны, насилие, нужда, повсюду военные действия, террор, казни. Убийство женщины. Здесь, в Дании. Убит пожилой мужчина. На снимке подъезд, где нашли тело. В разделе международной хроники фотография солдата, убившего заключенного прикладом карабина. Как это все происходит? Что испытываешь, когда бьешь человека, бьешь прямо в лицо? И что чувствуешь потом? Глухую, ноющую боль в руке? Душевную пустоту? Остается ли горький след в памяти?

Он вдруг заметил, что перепачкал пальцы газетной краской. Пошел на кухню и вымыл руки. Затем отнес термосы и кружки в комнату. Вернулся и захватил остальное. Расставил все на низком столике возле окна, приготовился к приходу ребят. Если они вообще придут. Так или иначе, все было готово.

Он снова сел, закурил и, листая газету, прислушивался к тишине.

В половине восьмого пришел практикант Вилли, но его появление ничего не меняло. Недоумевая, он застыл в дверях.

— А где это они все? — спросил он.

— Кто? — переспросил Аннерс, пытаясь сделать вид, будто отсутствие ребят в комнате отдыха совершенно естественно и ни чуточки его не волнует.

— Черт возьми, куда подевались ребята?

— Вероятно, у себя в комнатах. — Он улыбнулся этой каланче Вилли, хмурившемуся в дверях. А разве они обязаны здесь сидеть?

Вилли тупо смотрел на него.

— Им ведь не запрещается по вечерам находиться в комнатах, — пояснил Аннерс.

— Обычно-то они собираются здесь, — продолжал Вилли. — Можно подумать, все разбежались.

— Вот увидишь, к чаю придут. Не стоит волноваться.

Вилли последовал совету. Он согнул свои длинные ноги, так что смог усесться на стул, и теперь сидел, недовольный и надутый, уставясь в пространство. Его-то как раз и можно бы сделать козлом отпущения здесь, в интернате, Во всяком случае, он достаточно глуп для этого.

— Ты читать умеешь?

— Чего?

— Читать, говорю, умеешь?

— Конечно, умею. С чего это ты?

— Так возьми почитай что-нибудь.

Тот поджал губы, подошел к полке с журналами, порылся в них и, выбрав юмористический журнал для детей «Утенок Аннерс», вернулся на место.

— Что, лучше ничего не нашел?

— Нет, — ответил Вилли.

Остается ли горький след в памяти? Нет, все это на него не похоже. Это не он. Практикант Вилли не виноват,