Закрепщик - Алексей Юрьевич Колесников

политике или просто делился какими-то, как мне казалось, острыми наблюдениями, она откровенно скучала. Если она толковала о семье или начинала демонстрировать бесконечные фотографии из поездок по миру, то на меня нападала сонливость – я зевал, раздирая пасть. Она не понимала, почему я не хочу идти в караоке, чтобы там петь, пить и фоткаться. Бродить по парку между деревьями ей не хотелось. И всё же мы встречались вновь и вновь, точно нас заколдовали.

Однажды, всего один раз, мы даже говорили о любви.

– Я очень любил жену – Ве-ре-ра-ру, но это было в университете, а потом мы повзрослели в разные стороны. А ты?

– В школе мне нравился один. Не знаю, любовь или нет, но умереть хотелось, если его не было рядом. А потом посмотрела однажды: самовлюблённый уродец с длинной, как у гуся, шеей – выросла.

– А меня ты любишь? – спросил я.

Она помолчала, а потом дёрнула меня за рукав и внушительно сказала:

– Кажется, да.

Отыскивая в ней какие-то потаённые качества: доброту, нежность, трепетность, я радовался, как золотоискатель, обнаруживший в мутной воде золотую пыль.

Между тем, наши свидания, вошедшие в привычку, проходили одинаково. Сплошные сюжетные повторы без дальнейшего развития темы.

Десятиминутная прогулка по парку. Женя жалуется: «Замёрзла и ножки бо-бо». («Бо-бо!» Это у неё – приседающей с сорокакилограммовой штангой четыре раза в неделю.)

– Винишка, может, вкусного, а?

– А руль? – возражаю я.

– Пусть стоит. Пацаны папины заберут, если что.

– Ты чрезмерно пьёшь.

Женя Продан смотрит и улыбается.

– Я – человек поконченный, как говорил Фёдор Д., а тебе ещё рожать, – напутствую я.

– Ещё чего! Я рожать не собираюсь. Неприятное мероприятие. Ты будешь вино или нет?!

– Да!

Она закупается, как на свадьбу. Я деликатно оплачиваю такси. Иногда она говорит: «С тебя чипсы». Я фыркаю как-то так, мол: «Да я могу на неделю вперёд закупиться, какие мелочи». Сам же выбираю небольшую пачку и плетусь к кассе. Она ведь не знает, что я коплю на совместное будущее. Отправляемся ко мне (к братику Севе) и в пути совсем не разговариваем, глядя в телефоны.

Напившись, упрямо, пребывая почти в макабрическом экстазе, я пытаюсь удовлетворить Женю, терзая её рукой через утеплённые осенние колготы. Она настороженно стонет и сжимает мою руку чугунными колодками бёдер. Я ощущаю, как ноет плечо и надувается от крови кисть. Будто упустив крупную рыбину, Женя выталкивает руку и говорит обиженно:

– Не надо. Говорила же.

Дальше мы пьём так быстро, будто трезвость стоит над нами с секундомером. Частенько Женю тошнит. Я смеюсь над этим, и она уже не обижается.

Как-то, долго умываясь в туалете, она вышла ко мне с листком из школьной тетради:

– Что это?

– На случай, если бумага закончится.

– Это стихи? Твои? Прочитай. Я любила в школе Чехова и Есенина.

– Из Чехова что любила?

– «И солнца луч прощальный, скользнув, сквозь что-то там…» Прочти, говорю! – Она врезала кулачком по столу. Я понял, что так ведёт себя её отец, набухавшись.

– Я уходил много раз,

Но возвращался, как менструация.

Я обожаю цвет твоих глаз

И пиво люблю по акции,

– прочёл я по памяти, чтобы не разбирать то, что написано на листке. (Там была какая-то любовная чушь.)

– Хе-хех, – усмехнулась Женя. – Ненавижу менструацию. Тупая женская судьба. Лучше бы мальчиком родилась.

Женю не очень интересовал материальный мир с его нехваткой жилья, социальной напряжённостью, войнами, испорченной экологией. Потенциально лучшее в нём уже было куплено, оставалось только добраться до нужной коробки. Впечатляться она не умела, бояться и стыдиться тоже. То есть в жизни ей было – никак. Скучно и нелепо.

Отец разрешал ей уехать в Москву (знает, откуда в счастье забирают) и намекал, что лучше бы подумать о замужестве для начала. Женя настаивала на Испании.

– Он видит, что ты не очень его любишь, – поучал я её. – Боится, что в Испании разлюбишь окончательно. Им из телевизора рассказывают, что там людей гонят на убой.

– А у нас не гонят?

– Нет, у нас мочат на месте. – Нам было смешно.

Гриша Мельник теперь не снимал маску луны. Долговая гильотина поскрипывала над головой и лишала сна. Появились проблемы в семье. Очень незаметно мы отвыкли от его командирского тона и снисходительных шутёх.

И ещё он пить стал прямо в цеху. Над ним витало невыносимое облако перегара. Сидя над журналом учёта произведённых моделей, он моргал с перепою, как пёс, и дожидался окончания рабочего дня.

Как-то он подозвал меня:

– По писюрику ебнёшь со мной?

– Григорий Александрович, ты шо?

– А чего ты? Коньячок. Давай. Братишку твоего помянем.

На парковке, встав за джип Василича, Гриша протянул мне коньячную чекушку, уступая право первого глотка. Следом сам принял половину.

– Бедняк-коньяк, но ништяк. У тебя юриста знакомого нет?

– Откуда? У меня ж ни прав, ни имущества.

– Разводиться, наверное, будем с моей, – вздохнул Мельник. – Машину и квартиру делить. Я решил: дочке всё. Только дачу оставить хочу за собой. В Никольском у меня хатка-бухатка. Мы на второй год брака купили. Я туда электричество провёл. Ни души вокруг. Прудик у меня там – хорошо. Летом туман, как сыворотка, лягушки митингуют, навозом с полей несёт – охуенно до мурашек.

– Гриш, мне опять принесли помолвочные кольца с херовыми посадочными гнёздами.

– Да ну их нахуй! Они твои, что ли, – кольца те? Ставь, как у тебя ставятся, и всё. – Гриша допил, подобрел и пригласил под сигаретку в гости. Обещал познакомить с женой и угостить лучшей в стране водкой. Я отказался. Мне драл кожу брилл в носке огранки «ашер» и хотелось побыть одному. Одиночество в малых дозах полезно.

Как-то Анечка Бойко внезапно припёрлась ко мне домой. У меня гостили Татьяна с Мишкой. (Поддерживали меня – утратившего брата. Принесли вина и пирожков с капустой). Татьяна смешно пародировала наших с завода, а Мишка молчал и каждый раз вздрагивал, если я произносил его имя. Самоубийство братика Севы потрясло его ровно так, как может потрясти художника.

Когда написали в новостях, он пробежался по ребятам с завода и собрал мне похоронные. («Василич узнал и лично принёс десять тысяч».) Оказывается, у Мишки есть потенциал к профсоюзной работе. Как жаль, что он плевать хотел на сопротивление рабочих. Отдавая мне конверт, Мишка произнёс: «На гробик и костюмчик твоему мальчику». У него прорвалась слеза – он обнял меня. «В мире нет людей бесслёзней, надменнее и хуже нас», – думал я, поглаживая Мишкину спину.

Деньги я не