На санях - Борис Акунин

Сова-то ясно кто: Воланд. Только молодой, двадцатилетний. Не заматерел еще, но уже ясно, что через сколько-то лет будет решать чужие судьбы и устраивать сатанинские балы. При таком сочетании расчетливости с куражом, да с таким папаней — сто пудов. Пройдет по жизни, как по ковровой дорожке.

Трудней всего в прототипном плане с самим собой. Марку хотелось быть Андреем Болконским, он старался именно так и держаться, но, честно говоря, больше смахивал на Пьера Безухова — той поры, когда тот еще не стал богачом и графом, а был просто хрен с горы, лох незаконнорожденный и только что удостоился попасть в шальную компанию Долохова с Анатолем Курагиным.

Произошло это неожиданно.

Вчера, в субботу, на переменке, после научатеизма, перед французским, подошел Сова и вдруг поздоровался за руку. Лекцию-то он, ясное дело, прогулял.

Марк удивился. Хоть они учились на одном и том же отделении международной журналистики и были в одной языковой группе, никогда раньше не ручкались. Кивнут друг дружке — Богоявленский небрежно, Марк как бы рассеянно — и всё.

А тут Сова говорит, как-то очень попросту, по-дружески:

— Слушай, Маркс, наша ударная бригада завтра устраивает тужилки по Масленице. Давай с нами.

— Что вы устраиваете? — растерялся Марк. Не ждал такого. И что Сова его «Марксом» назвал, тоже было неожиданно. Раньше обращался по фамилии, и то нечасто. На первом курсе Марк сильно гордился, что уже растет борода (на самом деле пух и перья — потом, когда началась военка, пришлось сбрить), так с тех пор кличка «Маркс» и прилипла. Не самая плохая вообще-то, для журфака.

— А еще русский человек, — ухмыльнулся Сова, но по-доброму. — Надо знать традиции своего народа. Особенно дающие повод выпить. По Масленице на Руси полагалось тужить. Короче программа такая. В шестнадцать ноль-ноль катание на тройках. Я заказал двое саней, там сажают по трое, так что есть одно свободное место. Далее официальная часть — какая не скажу, сюрприз. Потом завалимся к Башке. Его сеструха напечет блинов и свалит, флэт в нашем полном распоряжении.

Лёха Головко жил под присмотром старшей сестры и ее мужа во внешторговском кооперативе, в Кунцеве.

У Марка от радости защекотало в груди, но он виду не подал. Насупил лоб и лениво:

— Завтра? В принципе можно… Чем дома сидеть.

— Ну и зашибись. Встречаемся в усадьбе Кусково, перед главным входом. Без четверти четыре, не опаздывать. Сначала будет аперитив на пленэре, для разгону. Притарань батл цветного, это твой взнос. Башка обеспечивает хату и блины, Баклажан — водяру, Фред— песни и пляски, у Серого особое спецзадание, я отвечаю за культурную программу и осуществляю общее идейное руководство.

Почему его вдруг позвали, признали своим, непонятно. Самой лестной была версия, что Сова в конце концов оценил спокойное, незаискивающее достоинство, с которым Марк всегда держался — окей, старался держаться. Плюс ум, нечасто демонстрируемое, но всегда кстати проявляемое чувство юмора. Что еще? Интеллигентность? Это вряд ли, у них не котируется, скорее наоборот. Но чем-то он это отличие ведь заслужил. Конечно, непосредственный повод — свободное место в санях на оплаченной масленичной поездке, но на эту, скажем так, завидную вакансию могли пригласить кого-то другого, а выбрали его!

В общем, вчера Марк пришел в ужасное волнение. И готовился к сегодняшнему «светскому дебюту» как Наташа Ростова к первому балу.

Пересчитал наличность. Семь рублей с копейками оставалось до стипухи. Отстоял очередь в Столешникове, купил красивую бутылку венгерского вермута за четыре двадцать. Не «Чинзано», конечно, но вполне прилично.

Одевался перед зеркалом, продуманно. В очередной раз позлился на отчима, что оставил без джинсов, недоумок. Были вельветовые «самостроки», которые Марк вообще-то берег для сейшнов и так просто не таскал. Кальсоны, правда, под них не влезут, не отморозить бы яйца на этих долбаных санях. Ничего, красота требует жертв. Батник югославский — это ясно, но что сверху? Синий свитер? Нет, кримпленовый пиджак, он смотрится как фирменный, даром что Румыния. Надыбал в комиссионке, всю декабрьскую стипендию угрохал, два раза только надевал. С пальто вариантов, увы, нет, но можно у отчима по-тихому утырить мохеровый шарф, выпустить сверху. Шапка кроличья — вот что хреново. А лыжную нацепить! Пленэр же.

Не шик, конечно, подумал Марк, разглядывая себя в зеркале, но, если процитировать ту же Наташу Ростову, «есть такие, как мы, есть и хуже нас». Серый, например. Да хоть бы и Фред в его вечной вязаной кофте.

Выехал с большим запасом. На станцию Кусково прибыл электричкой в четверть четвертого. Поторчал минут десять в булочной, чтоб не на холоде. Минус десять было, через вельвет мерзли коленки. Потом в резвом темпе — ко входу в дворцовый парк, но перед воротами свернул, занял скрытную позицию в кустах. Приходить первым и ждать остальных — демонстрировать суетливость, а этого не нужно. Во всякой компании, проверено на жизненном опыте, выстраивается иерархия. То же будет и в «команде». Нельзя оказаться на нижней ступеньке.

Несколько минут проторчал, как идиот, в засаде, подпрыгивая на месте, чтоб не задубеть. Потом тем же путем, от станции, причесал Фред, перебирая длинными джинсовыми ногами, нахохленный в своем старом кожане и тоже старой, но ондатровой шапке. На плече — холщовая сумка с длинными лямками.

Тогда вылез из укрытия и Марк.

— О, Карлу Марксу от Фреда Энгельса! — заорал Фред, протягивая руку. — Это я Сове говорю: давай Маркса позовем, раз место есть. Нормальный, говорю, чувак.

Врет, подумал Марк. Иерархию выстраивает. Чтоб я еще ниже его, шестерки, у них был. А «Марксом» раньше не называл.

— Чё у тебя в сумке? — спросил. Очень уж она была плоская, странно.

— Вот, диски новые.

Струцкий бережно извлек замотанный в полотенце квадрат, развернул.

— Самое новьё. «Би джиз» и «Вингс». У Башки дома музыкальный центр «Грюндиг» — мощняк. Покрутим четыре раза и запишем — каждому. Ты кассету принес? Нет? Я надыбал блок TDK, могу одну скинуть за чирик — как сам брал.

— Да я «Би джиз» и Маккартни не особо, — соврал Марк. Десяти рублей у него не было.

Тут почти одновременно подгребли и остальные. Сначала остановилась черная «волга» с немосковским номером АТК, на ней иногда привозили в универ Баклажана. Вылезли сам Мирзабаев, со спортивной сумкой, в которой позвякивали бутылки, и Сова — налегке, в охрененной ярко-красной «аляске». Они появились в Москве только нынешней зимой, считались круче дубленок — на улице прохожие оглядывались на чудо-куртки.

Со стороны леса, размашисто шагая, притопал Серый, весь обсыпанный снегом, как партизан