Однажды в лесу - Бибхутибхушон Бондопаддхай

Когда я добрался до своей конторы, было уже десять часов утра. На расчищенном от леса участке земли примерно в десять-пятнадцать бигхов красуются новые хижины из дерева, бамбука и соломы. Стены хижин сделаны из сухой травы и тонких стволов деревьев, а сверху облеплены глиной. Едва я вошел в контору, как сразу же почувствовал запах свежей соломы, полусухой травы и бамбука. Местные рассказали, что раньше контора располагалась где-то по ту сторону леса, но зимой там было практически не найти воды, поэтому новую контору построили здесь — неподалеку от водопада, так что недостатка воды быть не должно.

3

Большую часть жизни я провел в Калькутте. Встречи с друзьями, занятия в библиотеке, походы в театр, кино, на песенные вечера — я даже представить не мог другую жизнь, равно как и то, что существуют на свете безлюдные и одинокие края, подобные тем, в которые я отправился, подталкиваемый нуждой. Дни сменяли друг друга, и, глядя на то, как утром над вершинами гор и лесными грядами всходило солнце и вечером скрывалось за горизонтом, окрашивая в багровые цвета верхушки деревьев, а зимние дни, длившиеся одиннадцать часов, словно звенели пустотой, я не знал, чем могу их наполнить, — первое время это было моей главной заботой. Конечно, можно было с головой уйти в работу, но я был новым человеком в этих краях и плохо понимал местный язык, а отдавать какие-либо распоряжения не решался. Поэтому я сидел у себя и читал те несколько книг, что привез с собой из Калькутты, и так проводил свои дни. Люди, работавшие в моей конторе, были словно какие-то варвары — ни я не понимал их языка, ни они не понимали моего. Первые пару недель были для меня пыткой! Снова и снова я признавал, что мне не нужна такая работа, что полуголодная жизнь в Калькутте неизмеримо лучше, чем быть задушенным этим существованием здесь. Я понял, какую ошибку совершил, приняв предложение Обинаша и приехав сюда, — эта жизнь не для меня.

Я сидел у себя, погруженный во все эти ночные думы, когда отворилась дверь и в мою комнату вошел Го́штхо Чокробо́рти, пожилой служащий конторы. Это был единственный человек, с которым я мог говорить по-бенгальски. Он жил здесь по меньшей мере лет семнадцать-восемнадцать и был родом из какой-то деревни неподалеку от станции Бонпа́ш в округе Бурдва́н.

— Садитесь, Гоштхо-бабу[7], — обратился я к нему.

— Пришел вам сказать кое-что без свидетелей, — начал он, сев на стул. — Не доверяйте тут никому, это вам не Бенгалия, люди тут все плохие.

— Но ведь и в Бенгалии тоже далеко не все хорошие, Гоштхо-бабу.

— Кому как не мне это знать, господин управляющий. Из-за этой напасти, да спасаясь от малярии, я в первый раз сюда и приехал. Когда только приехал, было очень тяжко, душа задыхалась в этом лесу, а сейчас вон как получилось: не то что домой, даже в Пурнию или Па́тну поехать по делам больше, чем на пару дней, не могу.

— Неужели, Гоштхо-бабу? — спросил я удивленно. — Почему же? Тоскуете по лесу?

— Именно так, господин управляющий, — ответил он, слегка улыбнувшись. — Вы тоже скоро это поймете. Только переехали из Калькутты, душой всё еще там, да и молоды пока. Поживите здесь немного, и сами всё увидите.

— Что увижу?

— Лес возьмет над вами верх. Постепенно вам разонравятся шумные места и толпы людей. Со мной именно так и произошло, господин. Вот, к примеру, в прошлом месяце ездил в Му́нгер по судебным делам и только об одном и думал, как поскорее уехать оттуда.

«Упаси меня Господь от этой участи. Я раньше брошу эту работу и вернусь в Калькутту!» — отметил я про себя.

— Ночью держите пистолет у изголовья. Место неспокойное. Однажды контору ограбили, но сейчас мы уже не храним тут деньги. Такие дела, — предупредил Гоштхо-бабу.

— Как давно случилось ограбление? — поинтересовался я.

— Лет восемь-девять назад, не больше. Поживете еще немного и сами поймете, что это опасное место. Прибьют вот так грабители в этом густом безлюдном лесу, а никто и не узнает.

Когда Гоштхо-бабу ушел, я поднялся и встал у окна. Вдалеке над верхушками леса поднималась луна, подсвечивая изогнутые ветви деревьев, — передо мной словно ожила картина японского художника Хокусая.

Ну и нашел я себе место для работы! Если бы знал, насколько оно опасно, ни за что бы не согласился на предложение Обинаша.

Но, несмотря на мрачные мысли, я не мог не очароваться красотой этой восходящей луны.

4

Неподалеку от моей конторы на небольшом холме росло древнее и могучее баньяновое дерево. Его называли «Баньян Грэнт сахиба[8]» — почему именно так, я, как ни старался, узнать не смог. Гуляя как-то раз в тихий послеобеденный час, я поднялся на холм, чтобы полюбоваться красотой заходящего солнца.

Какая обширная панорама открылась моему взору, пока я стоял в густой тени сумерек, уже совсем близко подобравшихся к подножию баньянового дерева, растущего на самой вершине холма, — общежитие на Колу́тола стрит, клуб близ моста в Копали́толе, скамейка в парке Голди́гхи, на которой я любил каждый день отдыхать в этот час, наблюдая за нескончаемыми потоками людей, машин и автобусов на Колледж-стрит. Мое сердце вдруг содрогнулось — где это я? Ведь всё это осталось там, в далекой Калькутте! А я здесь, прозябаю в соломенной лачуге в этой безлюдной лесной глуши, в которую приехал ради работы! Разве можно жить в таком месте? Вокруг ни единой души, совершенное одиночество, даже слово сказать некому. Люди тут глупы и невежественны, говори с ними, не говори, они всё равно ничего не поймут — неужели в их окружении день за днем должна будет проходить моя жизнь?

Сумерки медленно опускались на безлюдную землю, скрывая горизонт, и, стоя в этой темноте, я ощутил, как тоска и, может, даже страх сжали мое сердце. Я решил, что остаток этого и весь следующий месяц как-нибудь проживу, а после напишу Обинашу длинное письмо с просьбой освободить меня от этой работы, вернусь в Калькутту и вновь стану наслаждаться интеллигентным обществом друзей и приятелей, есть вкусную еду, слушать утонченную музыку, вращаться среди людей и наслаждаться радостными звуками человеческой жизни.

Раньше я даже не задумывался о том, как важно жить среди людей, как я люблю этих самых людей. Пусть и не всегда могу исполнять свой долг перед ними, но всё же люблю их. Иначе стал бы так тосковать, лишившись их общества?

Даже старик-мусульманин, державший