Еврейская сага - Пётр Азарэль

Это качество оказалось свойственно Михаилу Семёновичу в высокой степени и лишено какого-либо расчёта. Он, как отчим, понимал двойственность своего положения, но на подсознательном уровне, любя и уважая Елену Моисеевну, был фактическим отцом Ромки. Поэтому, придя домой, он крепко и искренне приветствовал его.

— Скажи, сынок, ты проходил распределение после защиты? — спросил он,

когда они уже сели за стол и с аппетитом ели жареную рыбу с картошкой.

— Да, я получил неплохое место на одном из воронежских заводов, — ответил Ромка. — Но я пришёл туда перед отъездом, объяснил, что я в городе один, родители в Москве, женщина ждёт меня и мы должны пожениться. Не знаю, поверили ли они мне или нет, но, похоже, не были в восторге оттого, что я еврей, и держать не стали.

— Я обратился несколько дней назад в отдел кадров моего института, — сказал Духин. — Они посоветовали искать работу в сфере производства и строительства, а главный инженер, приличный мужик, сказал принести ему твои документы и он подумает, что можно сделать.

— Рома сделал, между прочим, отличный проект, который может заинтересовать Льва. Я ему позвоню, хотя думаю, он уже задумался о трудоустройстве сына, — резонно заметила Елена. — Он хороший отец, у меня к нему нет претензий.

— Пожалуй, я с ним сам свяжусь, потом отдохну пару дней, и мы встретимся, — заявил Ромка.

Он поднялся из-за стола и направился в гостиную, где стоял телефон.

— Здравствуй, папа.

— Ромка, ты откуда звонишь? — услышал он голос отца.

— Из дома. Сегодня приехал.

— А почему мне не сказал перед отъездом?

— Не хотел расстраивать. Не сложилось у меня там, папа. От завода, куда меня распределили, я открепился. Город хороший, но с Москвой не сравнить.

— Ладно, разбитый сосуд не склеишь. Отдохни недельку, и договоримся о встрече. А я пока разузнаю, что происходит и помозгую, что с тобой делать.

— Спасибо, папа, — сказал Ромка и положил трубку.

Он прошёлся по комнате и подошёл к окну. Двор почти не изменился, только прибавилось машин, стали выше деревья, а конструкции на детской площадке поизносились и покрылись ржавчиной.

«Вот и вернулось всё на круги своя, как будто не минуло одиннадцать лет с тех пор, как гоняли здесь мяч, и уехал Гинзбург. Надо бы позвонить Саньке и Илюше. И как-нибудь увидеться с Катей», — подумал Ромка.

Он зашёл к себе в комнату и с наслаждением повалился на тахту. Он не сомневался, что в огромной Москве, в этом экономическом гиганте, ему найдётся работа. Красный диплом и молодые мозги всё ещё востребованы. Жизнь казалась ему прекрасной, и ничто не могло омрачить его светлое, лучезарное будущее. Только одно не давало покоя: любовь к Кате, которая всё ещё не отпускала его из своих жарких, мучительных объятий. Звонить ей сейчас из дома не представлялось ему возможным. Он не хотел, чтобы мама и отчим услышали, понимая, что они его не одобрят.

На следующее утро, когда мама и Михаил Семёнович ушли на работу, он набрал её номер телефона, решив сразу положить трубку, если ответит кто-нибудь другой.

— Слушаю, — ответила Катя.

— Привет, это Рома. Ты можешь говорить? — немного волнуясь, спросил он.

— Лучше подходи сегодня часа в три к месту, где мы всегда встречались.

— Ладно, пока.

В три он уже стоял возле газетного киоска. Катя пришла минут через десять, которые показались ему вечностью. Красота её приобрела какую-то завершённость, обычно появляющаяся у девушек в первое время после замужества, и он невольно залюбовался ею.

— Здравствуй, Роман. Извини за опоздание. Мама попросила меня кое-что купить.

— Муж живёт у тебя?

— Да, у нас квартира побольше. Правда, он хотел, чтобы я перебралась к нему, — ответила Катя.

— Зачем ты вышла за него? Мы же договорились, что закончим учиться и поженимся. Ты же говорила, что любишь меня? — задал Ромка вопрос, который мучил его с того момента, как узнал о её свадьбе.

— Прости меня, Ромочка, но ты был далеко и мы редко встречались. А женщина нуждается во внимании, ласке и заботе. Но я бы дождалась тебя, если бы не обстоятельства, которые открылись после знакомства с ним.

— Какие ещё обстоятельства? — удивился Рома.

— Его институт сотрудничает с университетом в США и их представитель передал нашей Академии наук, что они очень заинтересованы в нём для работы над проблемой, в которой мой муж уже получил весьма обнадёживающие результаты. Этот университет предоставляет ему рабочий гарант на пять лет. Муж сказал мне, что его отпустят в Америку, если он женится. Симкин сделал мне предложение, я мучилась, просила об отсрочке, но он торопил, и я дала согласие. Ты же знаешь, я давно хочу отсюда уехать.

— Я тебе тоже обещал, что мы поженимся и уедем, — не унимался Рома.

— Дорогой мой, как бы мы могли, когда никакой эмиграции нет?

— А ты хоть любишь его?

— Любила я тебя, а он мне просто нравится. Но теперь это не имеет никакого значения — я беременна. Он не хотел ждать с ребёнком.

— Когда вы уезжаете, Катя?

— Через три недели. Самолёт из Шереметьево.

— Не хочу и не могу тебя останавливать. Ты сделала свой выбор. Прощай, Катя. Будь счастлива.

Он повернулся, чтобы уйти, но она вдруг схватила его за руку, прижала к себе и поцеловала.

— Теперь прощай, Рома.

4

Юля вернулась в Киев через месяц, исчерпав свой годичный отпуск. Вера подружилась с ней и, прощаясь на Киевском вокзале, они тепло обнялись. Детей привезли на вокзал, чтобы проститься с матерью, и они печально стояли на перроне и махали руками, пока вагон, на котором она возвращалась домой, не исчез за поворотом. Дети Юли очень подружились с Андрюшей, сыном Веры, и Лев Самойлович не возражал, чтобы они остались у них в Москве до конца лета.

В Киеве её никто не встречал. Огромный полупустой город, в котором почти не осталось детей, цвёл неестественной буйной зеленью своих парков, аллей, бульваров, ботанических садов и набережных. Но жители понимали, что этот апофеоз природы вызван невидимым фантомом — радиацией, распылённой и растворённой в воздухе, земле и воде. Юля спустилась в метро и через полчаса вышла на станции Левобережная. Здесь пять лет назад они с Изей купили кооперативную квартиру и здесь родились их дети-погодки. Они представляли себя счастливыми людьми, и будущее казалась им безмятежным и прекрасным. Чернобыльская катастрофа ворвалась в их благополучную