Жар - Тоби Ллойд

class="p1">Я жила на студенческую ссуду, экономила, по ресторанам не ходила, а потому быстро расправилась со своей порцией. Тем более что присоединиться к разговору, разворачивавшемуся вокруг меня, не представлялось возможным: обсуждали старые склоки и неблизких друзей семьи. Я подняла глаза и с тревогою осознала, что закончила раньше, чем другие успели начать. Элси к еде не притронулась.

В последовавшей краткой паузе она спросила, почему мы не пьем шампанское. Ханна переглянулась с Товией и пояснила:

– Детям днем пить не стоит, дорогая. А в моем возрасте от бокала красного уже нет вреда.

– Но мы же вроде как празднуем, – настаивала Элси.

Товия пожелал узнать повод.

Его сестра улыбнулась.

– Нам назначили дату выхода. Конец мая – новая мамина книга.

Он посмотрел на мать.

– Она шутит?

Ханна пожала плечами.

– Тебе не хватило последней? – спросил Товия. – Мало ты натворила бед?

– Думай, что говоришь.

Товия облокотился на скатерть, сцепил пальцы.

– Ладно, тогда расскажи, о чем она.

– Пока секрет. Подожди немного.

Ханна наколола салат на вилку, поднесла ко рту.

– Ты только скажи, что не намерена снова выкапывать труп зейде.

– Глупость какая.

–Значит, что-то новенькое. И какой закуток нашей жизни ты обшариваешь на этот раз?

Их разговор перестал быть личным. Два официанта в углу совещались, не пора ли вмешаться.

– Дорогой, не надо так волноваться.

– Надо, черт подери. Хватит делать вид, будто то, чем ты занята, никак на нас не влияет.

Ханна выпрямилась.

– Не доводи меня.

– Это я тебя довожу?

– А ведь такой был милый ребенок, – обращаясь ко мне, проговорила Ханна.

Двое официантов направились было к нам, но Ханна вскинула руку, и они замерли как вкопанные. Сзади к ней подошел молодой человек в рубашке в мелкую клетку и галстуке-бабочке. Его рыжие волосы были расчесаны на боковой пробор, очки в черепаховой оправе подчеркивали бледность кожи. Может, сын управляющего, посланный нас утихомирить? Молодой человек выглядел как шестнадцатилетний подросток в одежде с чужого плеча, пытающийся купить алкоголь.

– Миссис Розенталь? – произнес он. – Прошу прощения, что отвлекаю вас, когда вы с близкими, но не могли бы вы уделить мне минутку и дать автограф?

Он протянул ей сложенную салфетку.

– Мы с мамой вас так любим. Очень-очень.

– Ну конечно, мой дорогой. – Ханна взяла салфетку, сняла колпачок с ручки. Парнишка в ожидании скользнул взглядом по Элси.

– Так держать, не сдавайтесь! – Он вскинул кулак.

Пока Ханна расписывалась на салфетке, Товия отодвинулся от стола и ринулся прочь из зала. Я растерялась, но Ханна, отпустив рыжего парнишку, сказала мне:

– Ничего страшного. Хотите, идите за ним. Нам было очень приятно с вами познакомиться.

У выхода из ресторана я увидела Товию, он дул в сложенные ладони. Мы направились прочь, не сказав друг другу ни слова. Вскоре Товия прибавил ходу, он вилял то влево, то вправо, огибая прохожих, и бросался через дорогу, завидев просвет в потоке машин.

– Не беги так, – сказала я. – А то я поскользнусь.

Он замедлил шаг. В университетском парке мы повернули направо и наконец подошли к зданию, мимо которого я много раз проходила, но внутри не была ни разу. Оно было изысканным даже по оксфордским меркам: звездообразные окна, стрельчатые арки, я часто гадала, что же в нем такое. Следом за Товией я ступила в огромный вестибюль с высоким скошенным потолком. Мы бродили между рядов стеклянных стендов, в каждом из них таились дивные дива: зубчатые наконечники копий, старинные монеты, ржавые ключи, керамика, чучела животных, зубы, кости. Значит, то был музей Питт-Риверса, хранилище обширной археологической и антропологической коллекции.

Войдя в музей, мы с Товией не обменялись ни словом. Он задумчиво рассматривал череп слона, я подошла и сказала:

– Ты был прав. Она действительно ураган.

– Только не говори мне, что ты ее поклонница, – ответил он, но беззлобно, даже шутливо.

– Она всегда такая… категоричная?

–Хочешь, верь, хочешь, нет, но, по-моему, она была настроена миролюбиво. Одно то, что она приехала меня проведать, в ее глазах уже подвиг.

Похоже, Товия не сердился на меня за ту ссору в конце семестра. Наверное, то, что я осмелилась возразить его матери, пусть даже в малом, расположило его ко мне. Он общался со мной как со старой подругой. Я спросила, почему у них с Ханной такие напряженные отношения.

–Когда твоя мать писательница, это, знаешь ли, не так-то просто,– сказал он.– Все домашние неурядицы и прочая дрянь стоят на полках «Уотерстоунз»[32].

Тут бы мне и признаться ему, что я знаю, на фоне каких кошмаров прошло его детство, что я читала истории, эхом гремевшие в тех стенах. Но то, что я купила и прочитала книгу его матери, вдруг показалось мне вмешательством в частную жизнь, хотя тогда я сделала это без всякой задней мысли.

– То есть это был ужас? Когда ее книга вышла?

– О, Ханна была на седьмом небе. Такое внимание! Ты же видела, как она раздулась от гордости, когда сегодня этот мудак попросил у нее автограф. Но для меня и брата с сестрой это была катастрофа.

– Вроде бы книгу приняли хорошо, – заметила я. – Разве плохо, когда твоя мать знаменитость?

– Ты же ходила в школу, значит, должна помнить. Не бывает хорошей славы. Долбоебы-одноклассники Гидеона хохмили про души и печи. Смеялись над тем, что нашу прабабку вроде как толпой насиловали.

– Не может быть.

– А один его знакомый явился на Хэллоуин в армейских сапогах и с повязкой-свастикой на рукаве.

Видимо, это было за несколько лет до того, как первые страницы газет облетела фотография принца Гарри в подобном прикиде. Почему молодым людям нравится рядиться в нацистов? Исключительно из любви к эпатажу? Или за этим скрываются побуждения более сомнительные – жажда неограниченной власти, скотская тяга командовать и подчинять? Мечты о знаменах, темных плащах, море поднятых недрогнувших рук.

Товия остановился перед витриной, я встала рядом с ним. Он взглянул на информационную табличку. И когда мы стояли там в окружении странных артефактов, останков давно умерших, я вдруг кое-что поняла.

– Больше никого не нашлось, – сказала я. – Твоя мать хотела познакомиться с твоими университетскими друзьями, а тебе было некого пригласить.

Товия напрягся, и я пожалела о своих словах. И чего меня потянуло снова его конфузить? Подавив желание извиниться, я добавила:

– Я рада, что пришла.

– Хуже всего, – не отрывая глаз от экспонатов, ответил Товия, – что я подозреваю, новая книга будет обо мне. Вторые воспоминания. Великая трагедия – воспитывать сына-отступника.

Лишь сейчас я обратила внимание на витрину: четыре ссохшиеся головы. У каждой узнаваемо человеческие