Трудное счастье - Юрий Маркович Нагибин

Но запасных частей в уезде не было…

Однажды Петрак вспомнил, что во время его дежурства к трактору подходил деревенский шут и пьянчужка Степка Придурковатый. Он подошел, не скрываясь, облокотился о радиатор и забубнил какую-то песню.

«Что тебе тут надо?» — прикрикнул на него из шалашика Авдей.

«Авдюша, выдь сюда! — заныл Придурковатый. — Дай сердцу с сердцем поговорить!..»

«Ладно, пошел отсюда!» — Авдей выполз из шалаша и замахал на него руками.

Но Степка все нес какую-то околесицу о своей любви к Лушке, которая убежала от него, и он не знает, куда девать свое бедное сердце.

Авдей не на шутку обозлился на Придурковатого и, грозя ему берданкой, погнал прочь. Тот заковылял по улице, шатаясь, приваливаясь к каждому плетню и что-то бормоча про себя.

— Неужто это он подранил трактор? — закончил свой рассказ Петрак.

Но даже Агафон не мог поверить, что безобидный пьяница и пустобрех Степка мог решиться на такое злодейство. Да и зачем было ему вредить артели — у самого ни кола ни двора.

Разговор происходил в сельсовете, где наша небольшая ячейка готовила оформление к майским праздникам. Мы еще ползали по полу, выводя мелом на кумаче длинные лозунги, когда в помещение вошел изрядно подвыпивший Корниенков:

— Вы что тут у меня пол пачкаете? А ну, проваливайте к чертовой бабушке! И шмутки свои забирайте, халамындрики!

Корниенков всегда бывал груб, когда напивался, но в таком тоне он еще ни разу не позволял себе говорить с комсомольцами. Это было так неожиданно, что даже скорый на слово и дело Агафон не нашелся. А Корниенков прошел к себе в кабинет и закрыл за собой дверь.

— Вон как заговорил, гнида! — произнес наконец Агафон и шагнул к двери. — Сейчас я сорву дверь и отлуплю его по башке!

Но тут вошел Гвозденко, взволнованный и какой-то торжественный. Ребята кинулись к нему с жалобой на Корниенкова, однако он проявил непонятную сдержанность.

— Ладно, потом разберемся, а сейчас давайте по домам… Агафона, Петрака и Нагорного прошу остаться.

Когда изба-читальня опустела, Гвозденко сообщил нам, что председатель артели Тимоша, который мало говорил и много делал, сумел добиться в губкоме разрешения на покупку в кредит двенадцати заводских орловских тяжеловозов.

— Бумаги все оформлены. Сегодня отправимся на конезавод!

Каждый из нас по-своему отозвался на это известие. Агафон сгреб в охапку Сергея и плюхнулся с ним на пол, я отбил трепака, а Петрак залился румянцем, как красная девица.

— А почему так секретно? — спросил я Гвозденку, когда первый порыв радости улегся.

— Зачем раньше срока дым пускать? — пожал плечами Гвозденко. — Пригоним коней — все будет без слов ясно!..

На другой день к вечеру в деревню прибыл новый артельный табун. Хотя дело держалось в секрете, первый истошный мальчишеский вопль: «Едут!» — мы услышали верстах в трех от околицы. В деревню кавалькада вступила окруженная не только ребятишками и молодежью, но и седобородыми «коммунарами», и старыми их женами в темных, монашеских платках. Многие украдкой утирали слезы. Мне кажется, в этот день в деревне не осталось человека, который бы не понял: да, коммуна будет жить!

Впереди табунка на рослых вороных жеребцах гарцевали Агафон и Гвозденко. Сергей держался в седле просто и молодцевато, как настоящий казак; Агафон то и дело горячил коня: то вздыбливал его, то осаживал, то заставлял пританцовывать, к восторгу ребятишек. Мы с Петраком держались поодаль на своих более смирных лошадках. Подо мной шла Звездочка, как я сразу окрестил эту ладную кобылицу в белых чулочках и с белой метинкой на лбу, рядом трусил на прямых, шатких ножках ее замшевый сын. Кажется, впервые жалел я о том, что не удосужился постигнуть лихого искусства моих соплеменников в верховой езде. Мне так хотелось отколоть какое-нибудь коленце: проскакать, бросив поводья, вдоль табуна, поднять моего скакуца на дыбы, а затем укротить могучей рукой. Но мой жалкий «скаковой» опыт не позволял мне отважиться на подобный подвиг, я ограничивался тем, что старался держаться в седле как можно прямее и вместе с тем непринужденней. Кажется, мне это удавалось. Если б Катюша видела меня! Но тщетно отыскивал я ее глазами в толпе: Катюши не было.

Уход за конями поручили нашей комсомольской ячейке, и мы взялись за дело со всем жаром своих молодых сердец. Кони наши были не только кормлены, поены, ухожены, чищены до последнего волоска, — они были нарядны: мы заплетали им хвосты и гривы, повязывали челки цветными ленточками, иные вплетали ленты даже в гривы. Бывало, артельные пахари обижались.

— Будто и не кони даже, — ворчали они, — а девки в праздник.

Но Тимоша держал нашу сторону:

— Правильно делаете, ребятки, жизнь надо красивше строить!..

Эта пора показалась мне подходящей для разговора о Катюше, — ведь даже Агафон непривычно помягчел сердцем.

— Завтра вечером у нас собрание, — сказал я Катюше. — Приходи часам к одиннадцати — я познакомлю тебя с ребятами, мы решим вопрос о твоем приеме.

Катюша вспыхнула, в уголках ее глаз блеснули слезы, и я впервые по-настоящему понял, как хочется ей быть с нами.

— Нет, нет, ты сам…

Я немного опоздал на собрание — ребята уже обсуждали первый вопрос повестки: подготовку к майским праздникам. Агафон молча потеснился, освобождая мне место на лавке, Гвозденко, председатель, оторвавшись от своих листков, укоризненно взглянул на меня. Почему-то эти мелочи, на которые я прежде не обратил бы внимания, что-то тронули сейчас в моей душе. С новой и радостной силой ощутил я, что нахожусь среди своих и, конечно же, они не откажут, не могут отказать Катюше!

Обсуждение первого вопроса сильно затянулось — так, по крайней мере, казалось мне. Каждый счел нужным зачем-то выступить, хотя все было ясно и без того. И когда Гвозденко спросил, нет ли у меня каких замечаний, я отрицательно мотнул головой.

— Тогда переходим ко второму вопросу, — сказал Гвозденко. — О потере бдительности комсомольцем Нагорным Николаем…

Сначала я подумал, что ослышался, затем, когда Гвозденко стал излагать суть дела, решил, что ребята разыгрывают меня. Но нет, это было взаправду, это было наяву, а не приснилось мне в страшном сне…

Меня обвиняли в связях с кулачьем — так назвал Гвозденко мою дружбу с Катюшей. Я смотрел на Гвозденку, на его спокойное лицо с легким румянцем на скулах и оспинами на лбу и верхней губе и ненавидел в эту минуту и его румянец и его оспины.

«Сейчас он кончит, — думал я, и ребята ему покажут».

Но Гвозденко кончил, и ребята показали не ему, а мне.

— Спознался с