Трудное счастье - Юрий Маркович Нагибин

от души расхохотался: настолько был уверен, что навсегда покончил с кочевьем. Иных цыган, даже приобыкших к оседлости, манит порой дорога и бедная пестрота долгих, бесцельных странствий. Для меня же с табором связывались лишь тяжелые и печальные воспоминания детства. Я настолько привязался к Позднеевке, к коммуне, к своим товарищам-комсомольцам, что порой мне казалось, будто и не был я никогда кочевником, а кибитки, ночные костры, сказочные лица моих смуглых соплеменников просто приснились мне в далеком, тяжелом сне. А теперь вот я всей своей оскорбленной и негодующей душой стремился в табор. Я не заботился о том, как отнесутся к моему решению мать и отчим, не знал, пойдет ли в табор Катюша, я был охвачен одним стремлением: навсегда покинуть Позднеевку.

Табор, о котором говорил Агафон, раскинул свои шатры в березовой роще за ручьем. Еще издали увидел я дымки, ползущие вверх между стволами, а затем и манящие огоньки костров. Перепрыгнув через неширокий ручей, я вскарабкался на крутой берег, и тут из-за куста черемухи навстречу мне выступил рослый пожилой цыган и голосом, проникшим мне до самого сердца, произнес:

— В-вах! Вот не думал встретить рома в кацапской деревне!

Да, то был он, сподвижник, правая рука Баро Шыро, завлекший некогда нас с бабушкой и дядей Петей в разбойный табор. Пусть пообтерлись его нарядная курточка и плисовые шаровары, потускнело и осыпалось шитье на бархатном жилете, седина залила густую бороду — я не мог спутать его ни с кем другим.

— Откуда ты, молодой человек? — дружелюбно спросил цыган, ощупывая меня колючими глазами. — От своих, что ль, отбился?

Если б мне нужно было схитрить, придумать ответ, я бы, возможно, выдал себя — настолько я был смятен, огорошен нежданной встречей. Но сейчас ответ сказался сам собой:

— Да… отбился от своих.

— Коли так, идем до табора! У нас молодежи приволье!

— А чей это табор? — спросил я, подавив волнение.

— Баро Шыро! Он простой человек, гостям рад, гостями весел. Хочешь часы иметь?

— Какие — с цепочкой? — произнес я безотчетно.

— С золотой цепочкой! Жилет бархатный, шаровары плисовые, куртку с шитьем! — И знакомым движением цыган попытался скинуть с плеч свою нарядную, чуть поблекшую куртку.

Но я остановил его:

— Я не один, у меня мать-старушка.

— Дыкх! Зачем молодому цыгану обуза? Цыган на дело пойдет — старушка плакать будет. Пусть живет себе тихонько. Куш схватишь, пошлешь ей на молочишко!

Я молчал в растерянности. Старая, почти забытая ненависть глухо зашевелилась во мне. Идти с ним? Я не выдержу, кинусь на Баро Шыро и разделю участь многих молодых парней, попавших в этот табор. А между тем я должен, должен рассчитаться с Баро Шыро и его бандой за две жизни! Но что я могу сделать: ведь я остался совсем один! И тут я почувствовал, что цепкий взгляд цыгана отпустил меня. Цыган смотрел куда-то вдаль, поверх моей головы, его ноздри плотоядно раздувались. Обернувшись, увидел табунок артельных коней, направлявшийся в ночное. Впереди на Звездочке, моей Звездочке, гарцевал Петрак.

— В-вах! — причмокнул цыган. — Какие красавцы кони! А бедному цыгану никто коня не даст… коли он сам не возьмет! Ну, так по рукам, молодец?

И тут решение само возникло во мне.

— А вы взаправду часы дадите?

— Свои отдам, — ответил цыган, поигрывая цепочкой.

— Мне бы только мать уговорить… — пробормотал я, почесывая в затылке.

— Смотри поторапливайся! Наш табор дорогу любит. День-другой и поминай нас, как звали!.

Эти слова лишний раз убедили меня, что Баро Шыро замыслил «дело», а взгляд, брошенный цыганом на артельных коней, был красноречивее всяких слов.

Я со всех ног бросился к Гвозденке, но по дороге вспомнил о нанесенной мне обиде и свернул к Тимоше. Но встречи с Сергеем мне избежать не удалось. Наш комсомольский секретарь как раз находился у председателя. Оба работали над картой артельных полей. Отступать было поздно, да и странное дело: при виде Гвозденки я не только не испытал враждебного чувства: напротив, будто обрел точку опоры.

— Ты знаешь, какой табор сюда пришел? — выпалил я с порога. — Табор Баро Шыро!

— Ну и что?.. — недоуменно пожал плечами Гвозденко.

— Забыл? Я ж рассказывал: конокрады… разбойники… бабушку убили, дядю Петю убили!..

— Ох, мать честная! — хлопнул он себя по лбу. — Конечно же, помню! Айда в милицию!

— В милицию? А что тут докажешь? Да и не в том дело! — сказал я с досадой. — Пойми ж, они конокрады, они наших коней видели!

Гвозденко усмехнулся:

— Ах, вот ты о чем! Да нешто осмелятся они? Не те времена, да и сторожат крепко табун…

— Погоди! — перебил его молчавший до того Тимоша. — Экой ты скорый! «Не те времена… не осмелятся»!.. А ну-ка осмелятся? Что тогда? Нет, это дело надо всерьез обмозговать, в конях вся жизнь коммуны…

Но «обмозговать» мы ничего не успели. Дверь распахнулась, и в маленькую Тимошину горницу вошли, вернее, втиснулись Агафон и Петрак. Агафон стрельнул в меня черным глазом, подошел к председателю и, наклонившись, сказал таинственным голосом:

— Дело есть, Тимофей Иваныч.

— Говори.

Черный глаз снова стрельнул в мою сторону:

— При посторонних не стану.

— Тут все свои, — пожал плечами Тимоша.

— А которые таборные?.. — протянул Агафон.

Я вскочил, сжав кулаки.

Гвозденко быстро встал между нами.

— Коля — наш друг, друг и товарищ, — сказал он очень медленно и тихо. — И если ты, Агафон, еще раз позволишь себе такое, — вылетишь из комсомола к чертовой бабушке! Понятно?

— Понятно, — хмуро повторил Агафон, но глаза его, обращенные ко мне, словно бы потеплели.

— Выкладывай ты, Петрак, — спокойно сказал Гвозденко, садясь на свое место.

— Что-то наше кулачье зашевелилось, — проговорил Петрак.

— Это в каком же смысле?

— А в таком, — решительно вмешался Агафон. — У Буртовского целая сходка! Там и Карачун, и Крамарь, и Зябликов, вся сила!

— Так, так… — задумчиво протянул Гвозденко.

— Конечно, — размышлял вслух Тимоша, — они могли собраться просто выпить и закусить. Но не такое сейчас время — гулянки устраивать. В укоме мне сказали, что на юге кулацкие мятежи начались.

— И товарищ Алексей о том же говорил, — вставил Гвозденко.

— Может, пугануть их кирпичиной? — предложил Агафон. — Так сказать, разведка боем.

— Стоп! — сказал Гвозденко. — Слежка поручается Петраку и Нагорному. Ты, Агафон, для этого не годишься.

— Я?.. Да ты что — с шариков съехал?

— Горяч ты, Агафон, а тут осторожность требуется.

— Ладно, не размазывай! — мрачно отозвался Агафон. — Как надо, так и сделаем. Пошли, хлопцы!..

Дом Буртовского стоял в глубине густого яблоневого сада, засаженного в междурядье малиной и смородиной. Молодые, клейкие листочки казались изумрудными в слабом свете месяца. В