Том 3. Городок - Надежда Александровна Лохвицкая

– А шурин это кто кому как?

– Вот шурин – это, кажется, и есть брат жены. А деверь тогда значит брат двоюродной жены…

– Да такой и не бывает…

– Постойте, не сбивайте. Потому что есть свекровь и есть сноха, это, значит, жена снохача, и есть золовка, и есть невестка, золовкина сестра, что ли, а брат снохача – золов-кин деверь…

– А мерин – это кто кому как?

– Ничего не помню. Придется в Ларуссе посмотреть. Беда! А знаете, зашел ко мне недавно солдатик, наш русский солдатик, лудильщиком он здесь. Адреса спрашивал. Я его послал к Фрикам, объяснил, как пройти, а он говорит: «ладно, я до собору доеду, а оттентелева рукой подать». Понимаете, – «оттентелева»! Да вы подумайте только! В Париже живет человек, который говорит «оттентелева». Как сказал, верите ли, словно березовым духом на меня пахнуло… И все увидел. Забор и рубаха на ней распялена, сохнет, красная, кумачовая, с белыми ластовицами, телега стоит, колесо густо дегтем намазано и солома в деготь влипла… куры под телегой носами долбят… сбруйка веревочная на лошади-то… ведь нигде в мире такой нет… Оправят сбруйку эту, причмокнут, да через леса дремучие долго-долго трюх-трюх, а там какой-нибудь Машкин поворот, а «оттентелева уж рукой подать, верстов сорок, не больше»… Да… так и скажут «верстов сорок, ежели длиной оттентелева-то»… Господи!..

– Да вы никак плачете?

– Я-то? Ничего подобного… Уж во всяком случае, не от этого… А вот вы, вы чего такой?

– Нет, я тоже ничего. Я не от этого. Я вообще нервный. Их бин невроз…

Гедда Габлер

На дверях карточка:

«MADAME ELISE D'IVANOFF FANTAISIES».

– Что значит «fantaisies?» Позвонила еще раз.

За дверью долго шаркали туфли; потом притихли, и кто-то замер, и слышно было, будто дышит.

Жутко стало. Вспомнилась сцена «Преступления и наказания». И вдруг дверь открылась.

– A! Entrez, entrez.

– Madame Elise?

– Да, собственно, зовут меня Ольга. Но мне больше нравится Elise. Это звучит, а Ольга не звучит. Я обожаю звуки. Elise d'lvanoff.

Она гордо подняла голову, и тут я разглядела ее.

Большая, толстая, в туфлях на босу ногу, в удивительной меховой кофточке, такой драной и обтертой, что она казалась в ней зверем, только что ушедшим от погони, и которому собаки успели задать здоровую всклычку.

Волосы у мадам д-Ивановой были распущены нечесаными прядками, а на затылке торчала железная шпилька.

– Меня направила к вам Анна Петровна, – приступила я к делу. – Мне нужно…

– Подождите, – перебила она. – Я вам сначала покажу портрет моей дочери. Где же она? Как раз перед вашим приходом я перед ним декламировала «Ночь» Рубинштейна. Ей всего восемь лет. Но какой талант! Какой потрясающий талант! Танцует, как Павлова, и пишет стихи, как Владимир Соловьев. Я ее послала за нитками. Скажите, вас не преследуют пятна?

– Пятна?

– Нуда, пятна.

– Н-не знаю. Н-не зам-мечала…

Я быстро метнула глазами на дверь. Успею ли я прыгнуть к двери, прежде чем д-Иванова прыгнет на меня?

– А меня преследуют пятна. Они не дают мне покоя. Во мне душа Веласкеза. Схватить палитру, кисть, и мешать, и мешать…

– Вы, значит, художница.

– Краски преследуют меня. О, если бы мне кисть! Она закинула голову, прищурила глаза и замерла. Я решила воспользоваться ее паузой.

– Вот я принесла вам одну переделку. Вот видите, у этого платья…

– Подождите минутку. Я бы вас всю закутала в бирюзовый шелк. А где-нибудь спереди бросила бы яркое страусовое пятно, чтобы оно пело. Понимаете?

– Ну, конечно, понимаю… чего проще.

– Спину расшила бы цветными царственными шелками. Где у меня шелка?

Она порывисто повернулась. От поворота этого свалила с дивана сверток; он покатился, развернулся, оказался куском колбасы и остановился посреди комнаты. Д-Иванова ринулась к столику у окна.

– Где же мои шелка?

На столике груда мятых газет. Из-под них торчит грязная ложка и войлочная туфля.

– Здесь где-то…

Рука уверенно роет в газетах.

– Вот! Ах, нет… Что это? Селедка. Откуда здесь селедка?

Я не знала, откуда селедка, и виновато молчала.

Кто-то позвонил. Д-Иванова притихла и приложила палец к губам. Опять звонок. Еще и еще. Потом стук в дверь – и все стихло.

Д-Иванова на цыпочках подошла к двери и прижалась глазом к скважине.

– Ушла. Вот дурища! Понимаете, притащила коричневую бумазею и хочет, чтобы я шила ей капот. Вы вдумайтесь только! Вы вдумайтесь только… Вы вслушайтесь в звуки этого ужаса; бумазея, коричневый капот… И ей вдобавок самой шестьдесят лет. Ни за что не стану шить. А скажите, вы ведь писательница?

– Да, немножко.

– Значит, пишете дни и ночи?

– Нет, зачем же так мрачно. Пишу изредка.

– А если образы теснятся и не дают вам покоя?

– Да нет, они ничего… они дают мне покой.

– Не понимаю.

Я снова попыталась воспользоваться паузой.

– Вот я принесла с собой старое платье. Вот, вместо этих рукавов я хо…

– Подождите, – перебила она. – А когда вы творите, когда вы, забыв весь мир, гонитесь за убегающими от вас призраками и рука ваша судорожно ищет и хватает перо, скажите, не испытываете ли вы в этот момент высшего экстаза?

– Пи… не знаю. Я вообще не хватаю судорожно. Я, кстати, хотела у вас спросить, сколько надо крепдешина на широкие рукава?

– Ах, вы все об этом. Это прямо удивительно! У меня бывает довольно много дам, и все они только и говорят что о переделках да о крепдешинах. Недавно у меня была одна известная львица. Я развивала перед ней теорию звуков. Звуки преследуют меня. Звуки не дают мне покоя. Верхнее до дает мне молитвенный экстаз, а си-бемоль рождает воспоминания детства. Ми-диез – наше пензенское имение, до того как

его отдали в аренду. Я говорила много, в экстазе, лицо мое было бледно, и только глаза дико горели. А она… Она мне ответила: «когда вы заткнетесь, снимите с меня мерку». И это певица! И это жрица искусства! Если она пришлет мне билет на свой концерт, я верну ей его обратно. Впрочем, нет, не верну, а просто не пойду. Если даже пойду, то все время буду чуть-чуть улыбаться. Она поймет, что это значит!.. О, она хорошо поймет эту жуткую улыбку!.. Она будет петь, сверкая алмазами пошлости, а я на втором балконе, скромная и гордая, буду чуть-чуть улыбаться. И пусть история решит, кто из нас истинная героиня. Я верю только истории. Она неподкупна.

– Мне, к сожалению, пора идти, – вздохнула я. – Вот я вам