Луша - Карина Кокрэлл-Ферре

Значит, из больницы ей выписываться пока никак нельзя. Но и просто так держать ее здесь не будут. Поэтому все самое безопасное она доктору все-таки рассказала, кроме самого главного, конечно.

Вероника, соседка по палате, сказала, что из докторов Мунк лучший, а уж Веронику эту где только ни лечили, даже в Ленинграде, и в первом блоке, где держат совсем уж сумасшедших, которые или убийцы или против советской власти. Таньке немного льстило, что доктор, образованный человек, так ею интересуется. И пусть Зойка зыркает из-за шкафа. Пусть. С доктором ей спокойно. А с уколом она спит без снов, как убитая. Не страшно.

Доктор Мунк спросил, взглянув на Татьянины сухие, горячие, подрагивающие веки:

— Татьяна Владимировна, важно установить, как начался галлюцинаторный бред. Зоя была вашей одноклассницей?

Татьяна вздрогнула и потупилась, шепча:

— Вы по имени бы ее не звали, доктор. Осмелеет. Нет, старше она была.

— Расскажите о ней. Вы дружили?

— Ни с кем я не дружила.

— Как вы расстались?

— Да никак. Погибла она. В войну, — и быстро добавила: — Несчастный случай. На… на мине подорвалась. Кажется, так.

Молчание.

— Вы не уверены? Я внимательно вас слушаю, Татьяна Владимировна.

Пауза.

— Не помню я. Кажется, на мине. Мин было кругом полно.

Об этом доктор знал, весь город был как минное поле, он в сорок девятом как раз вернулся из лагеря.

— Не припоминаете, Татьяна Владимировна, когда вы впервые увидели Зою… уже после ее гибели? С какими обстоятельствами это было связано? Важны все подробности.

И, блеснув очками, занес ручку с пером над толстой, мелко исписанной общей тетрадью, как ложку над супом.

— Это в детдоме. Болела я сильно. В больнице лежала. А когда я на поправку пошла, меня из больницы выписали и положили в наш изолятор. Я уже ходить-то могла, если держаться за стеночку. И вдруг… это ночью было…

Татьяна остановилась и судорожно втянула воздух.

— Вы не волнуйтесь.

— Ну вот, слышу во сне: барабаны.

— Барабаны?

— Ну да, такие пионерские, — она изобразила движение воображаемыми барабанными палочками. — Николай мой в детдоме лучшим барабанщиком был. Открываю глаза — а в окне-то ночь. Я одна в изоляторе. А они колотят. Что за ерунда? Ночь же. Вышла из изолятора в вестибюль — большой такой, с лестницами, там линейки, сборы проводили, и он там стоял, товарищ Сталин. Ну, голова его. Памятник. У лестницы, как раз напротив входа. На кумачовой подставке. Я тихонько иду, посмотреть, кто барабанит. Открываю дверь из коридора — никого. Вестибюль пустой, темный, спят все, луна в окно светит. И все смолкло. Я подумала: сплю, наверное, повернулась уходить, а тут барабаны опять… И стоит рядом с головой товарища Сталина, как в почетном карауле, она. Живая. Ну вот, стоит она по стойке смирно, галстук наглажен… По имени не хочу ее называть. Вернулась. А я же знаю, она же мертвая была, когда ее принесли, и снег на ней не таял.

Татьяна накрыла ладонью рот, и глаза у нее остановились, застыли.

— Не волнуйтесь. Все хорошо. Продолжайте.

— Не могу больше, доктор. Голова раскалывается.

Доктор Мунк встал, вышел из-за стола, набрал из крана воды (раковина белела в углу кабинета), вернулся оттуда со стаканом воды и таблеткой. Татьяна приняла таблетку, шумно запив. Теснота в солнечном сплетении прошла, дышать стало легче. Неужто проговорилась, дура? Неужто?

— Как она выглядела, ее облик изменился?

— Нет. Такая же. Будто и не умирала. А вот товарищ Сталин — другое дело.

— И как же он изменился?

Татьяна замолкла.

— Вы меня слышите, Татьяна Владимировна? Как изменился, изменилась… скульптура?

Татьяна все молчала, замерев. Испитое лицо с остро выступающими скулами стало еще больше похоже на маску. Доктор ждал. Пациентка проговорила медленно, с паузой, глядя за спину Мунка.

— У товарища Сталина тогда… глаз появился. Открылся глаз.

…Огромный, желтоватый, он с рептильей внимательностью следил за маленькой Танькой. Второй глаз оставался гипсовым, незрячим, а этот… Тяжелое, воспаленное веко без ресниц мигнуло только раз и застыло, вперившись в нее. Радужка с коричневыми крапинками. Хищно расширяющийся и сужающийся зрачок. Ее валенки вросли в пол пустого вестибюля, она даже закричать не могла. Из полумрака, освещенного одной только лампочкой у входа, огромный всевидящий глаз товарища Сталина был направлен прямо на нее. Тут и мертвая Зоя заметила ее, повернула голову.

Танька опрометью — обратно в изолятор, захлопнула за собой дверь и долго держала ручку двери, до побелевших костяшек.

Доктор все записывал, время от времени кивая уверенно, словно все, что Татьяна рассказывала, только подтверждало ему известное. И ей показалось, что знает он средство, как прекратить ее му́ку. И тогда рассказала ему о сне, повторяющемся всю ее жизнь и всегда предвещающем голос Зои, а потом и ее появление, — ужас, от какого спасала только водка.

— Что же это за сон?

Таня помнила его до мельчайших подробностей.

Спальня в детдоме. Ночь. Мороз. Она несется по узкой тропке между высоких сугробов. Мороз перехватывает дыхание, щиплет голые ноги, снег под валенками хрустит. Тусклый фонарь у нужников качается под ветром. Воет собака. Таня внутри темного ледяного сортира, как в могиле. Страшный мороз. Стук снаружи — упала щеколда! Трясет дверь: ее замкнули, ей не выйти!

— Эй, а ну открывай! Открывай, говорю!

Трясет она дощатую дверь яростно, окоченевшие ноги скользят на наледях мочи.

— Эй, ты что?! Открывай, я же замерзну тут до смерти! Эй, кто-нибудь! — кричит она кому-то.

Как глупо она попалась. Но нет, не получится. Кто-нибудь выйдет и ее услышит. Ее спасут.

Она кричит яростно и в полной тьме трясет дощатую дверь.

Никто не идет.

Ужас захлестывает ее: это же смерть! Она визжит и пытается выломать дверь, сорвать ее с петель, колотится, как бабочка о стекло.

Но детдомовские нужники — за корпусом, далеко. Все спят, никто не слышит.

Она больше не может кричать, только глухой сип вырывается из горла. Ледяной удав заполз ей в горло, обвился ледяным хвостом вокруг ее ребер и сдавливает легкие все сильнее и сильнее. Удушье мучительное и такое явственное, что его не сразу прерывает даже пробуждение…

— Вы рассказывали обо всем этом мужу?

— Нет. Его-то зачем сюда впутывать? Он сказал бы: допилась ты, Танька. Устала я, доктор. Голова очень болит. Пойду я, а?

— Расскажите, пожалуйста, как пропала ваша дочь.

Татьяна улыбнулась одними губами и посмотрела на доктора глазами провинившейся собаки:

— Ее ведь взяли, Лушу