Причуды старика - Флойд Делл

(По мнению Сюзэн, Энн Элизабет, несомненно, повезло. Зная те слухи, какие ходили об анархистах, Сюзэн восхищалась спокойствием и уверенностью девушки, отыскавшей этих самых анархистов, которые оказались далеко не плохими людьми.)

Благодаря дружбе с ними она соприкоснулась с революционным рабочим движением в целом, познакомилась с «радикалами» всех видов и категорий, принимала участие в животрепещущих спорах и вынуждена была пересмотреть заново свои убеждения. На второй год пребывания в колледже Энн Элизабет, найдя духовную поддержку у Сэнфорда Уиплея и других, окончательно склонилась на сторону социализма… Как известно было Сюзен, она, возвращаясь домой к отцу, делилась с ним новыми своими мыслями и впечатлениями, не сомневаясь, что он поймет ее и одобрит.

О, конечно, Джефферсон Лэндор старался не возмущаться новыми ее идеями! Конечно, он не мог не гордиться ее независимым, смелым умом и духовной энергией, увлекшей ее на эти неведомые пути. И, быть может, в глубине души он стыдился того, что не может итти с ней рука об руку. Но несомненно, эти идеи были для него слишком новыми. Не понимая их и не принимая, он недоумевал. Сначала он довольствовался тем, что благосклонно высказывал свое одобрение — ибо, как ни странны были эти идеи, они тем не менее имели что-то общее с его собственными убеждениями. Пожалуй, он относился к ним снисходительно, — так относятся к пылким увлечениям юности… Но вскоре одиночество дало о себе знать…

Сюзэн представляла себе, как он развертывал социалистические газеты, просматривал их и с раздражением бросал. Ему казалось, что дочь уходит от него к чужим людям. Три года, перед поступлением ее в колледж, они были неразлучны; затем явились ненавистные проходимцы и оторвали ее от отца. Так закончилась идиллия.

Прислушиваясь к его рассказам, Сюзэн невольно думала о взаимоотношениях отца и дочери. От Энн Элизабет она уже слышала о ранних годах борьбы его с враждебным миром, и теперь ее интересовало настоящее, а не прошлое. Казалось, и он не в силах отвлечься от настоящего. Славное прошлое тускнело и увядало, когда в памяти его всплывало мучительное воспоминание о последующих годах… Он хмурился, на секунду умолкал, насупив нависшие седые брови; глаза в глубоких орбитах темнели; он покусывал седой ус, словно боролся с приступом мучительной боли.

— На первом месте должно стоять самое важное, — сказал он однажды. — Мир долго ждал победы науки над суеверием, теперь пусть подождет еще немного. Перед нами стоит другая задача — более важная: нужно разбить гуннов… Да! Когда люди отрубают руки младенцам, как делают это немцы в Бельгии, наша обязанность — забыть о всех своих делах и стереть этих людей с лица земли!

Неудивительно, размышляла Сюзен, что Энн Элизабет удручена и с тревогой говорит о своем отце. Всегда он был таким мудрым, здравомыслящим, добрым! Он не верил и ее учил не верить ядовитым слухам, на которые так падки легковерные люди.

— Инквизиторы, сжигавшие ведьм на кострах, еще не все поумирали, — говорил он дочери. — Прозвище свое они изменили, но политика их осталась той же. Этих людей можно узнать по запаху человеческой крови, пропитывающей их мысли.

А теперь он сам перешел на сторону кровожадной толпы, стал ненавистником гуннов!.. Дочери его, всегда считавшей отца героем, старавшейся быть такой, какой он хочет ее видеть, — дочери его могло показаться, что фундамент, на котором она строила свою жизнь, раскололся.

Об отношениях своих с отцом она мало говорила Сюзэн и другим друзьям. Слишком мучительно было об этом говорить. Но Сюзен легко могла себе представить, что теперь она против своей воли его презирала — ведь он сам научил ее презрению. А он негодовал против нее — он был способен на вспышки ярости. Должно быть, сначала они часто спорили, а затем она устыдилась столь безжалостно вскрывать его духовную несостоятельность. С тех пор они, вероятно, не касались насущно важных вопросов и, не слагая оружия, заключили перемирие…

— Моя дочь, — сухо сказал он Сюзэн, — не разделяет моих убеждений.

Затем, вспомнив, что Сюзэн Бивер была другом его дочери и защитницей радикализма, он вежливым тоном добавил:

— Вероятно, и вы со мной не согласны.

— Да, вы не ошиблись, — сказала она. — Но война когда-нибудь окончится, и мы узнаем, кто из нас был прав, а кто — неправ. А пока, мне кажется, следует быть снисходительным…

Он покачал головой.

— Бывают случаи, когда терпимость неуместна.

Внезапно он поддался тому импульсу, какой подчинял себе всех собеседников Сюзен Бивер; ему захотелось высказать то, что было у него на уме.

— Я старею. Быть может, озлобляюсь. Но я — не такой плохой, каким считает меня Энн Элизабет. Я пытаюсь ее понять. А она… даже и не пытается. Кое-что произошло этой осенью… в сущности пустяк, но с тех пор нас разделяет стена. Она не понимает, и незачем ей объяснять. Знаю, что это пустячное событие она запомнила, хотя никогда о нем не говорит. На меня она смотрит, как на злодея, потому что я разбил несколько немецких пластинок для граммофона.

— Вы разбили немецкие пластинки? — с недоумением опросила Сюзэн.

— Да. Топором… Не знаю… быть может, и вы не поймете… Может показаться глупым. Ну, пусть глупо, но все-таки нельзя из-за этого возненавидеть человека. Она никогда не любила немецкой музыки. Немецкую музыку любил я… Со дня оккупации Бельгии мысль о том, что эти пластинки находятся у меня в доме, не давала мне покоя. Если вы знаете немецкую музыку, мисс Бивер… ну словом на свете нет ничего более трогательного. А после всех этих ужасов в Бельгии мои пластинки казались мне каким-то издевательством. Мне больно было думать о том, что эта музыка целиком меня захватывала. И вот однажды я решил от них отделаться. Я мог бы их выбросить в мусорной ящик, и Энн Элизабет никогда не узнала бы об этом. Но мне захотелось еще раз их послушать. Я завел граммофон… Впечатление было потрясающее. Помню последнюю пластинку «Heilige Nacht», поет Шуман-Хейнк; эта пластинка всегда была моей любимой. Быть может, вас удивляет, мисс Бивер, что я интересуюсь так называемой «религиозной» музыкой. Видите ли, встречаются люди отнюдь не религиозные, которые, однако, с удовольствием смотрят на изображения святых, распятия и так далее… Я лично никогда не мог отвлечься от сюжета и к таким картинам был равнодушен; но музыка —