Сказки слепого мира - Вера Сорока

Алина встретила, обняла, расспросила. Все было как обычно, только немного по-другому. Как будто одна из лампочек в люстре перегорела, и тени легли чуть иначе.

– Лин, ты подстриглась? – Он мыл посуду. В день после приезда Антону даже нравилась эта возня.

– Не, так и было.

Последними Антон помыл приборы. Он протер их вафельным полотенцем со щенятами в новогодних колпаках и машинально начал раскладывать по местам: слева ножи, посередине вилки, справа ложки. Задумался и не сразу понял, что вилки теперь лежат справа, а ложки – посередине.

«Странно», – подумал он и повесил полотенце со щенятами на батарею. Он всегда считал, что на полотенце котята.

Когда пришел в спальню, Алина уже лежала лицом к стене. Не дождалась. Антон лег рядом и смотрел в темноту. Почему-то ему казалось, что она тоже не спит.

Наутро жуткий будильник и, не просыпаясь, в ванную. Антон ударился о край тумбы, потом о шкаф. Странно. Он ходил этим маршрутом даже самым темным зимним утром без запинки, а тут такое.

Толкнул дверь в ванную и проснулся. Дверь открывалась наружу. И линолеум протерся полукругом, как будто так было уже лет пять.

«В гостинице внутрь открывалась, вот я и привык», – решил Антон.

На завтрак Алина обычно делала яичницу и рассказывала свои сны. Но в этот раз была только яичница.

– Помнишь, тебе как-то приснилось, что у нас в аквариуме живут акулы и ты кормишь их сушеными людьми из банки?

– Да, что-то такое было, – отозвалась сонная Алина.

– А сегодня ничего не снилось?

– Не-а.

Антон сел в машину, отрегулировал сиденье и зеркала. Потом опустил козырек от солнца на пассажирском месте. «Может, просто солнце, – подумал он. – А может, кого-то подвозила». И весь день эта мысль не давала ему покоя, как мелкие волоски под рубашкой после стрижки.

К вечеру тяжелый аквариум на сто литров поменялся местами с телевизором.

«Сама она не могла, – прикинул Антон и посмотрел на ухмыляющихся с полотенца щенят. – Странное поведение, странный козырек в машине, странные вилки не на месте. А может быть, и странный кто-то еще?»

Он аккуратно залез в ее телефон. Это было мерзко и даже хуже, потому что ничего не находилось. Сообщения от ее мамы, от него самого, от подруги Кати и спам из обувного. И чем дольше не находилось странного, тем больше хотелось это странное найти.

Потом зачем-то перечитал их переписку. Все как обычно: доброе утро, как добралась, как прошел день, что на ужин, добрых снов.

Отложил телефон и увидел Алину. Она давно наблюдала. Стало стыдно, поэтому он пошел в наступление:

– Ты нашла кого-то?

– А ты что-то нашел, чтобы подумать, что я кого-то нашла?

– Нет.

– Ну вот и я нет. Идем спать?

– Идем. Только попью.

Антон налил воды в любимую кружку, но она была какой-то нехваткой, не ложилась в руку так удобно, как раньше. И узор был тот же, и скол рядом с ручкой, но пальцы хотели взяться иначе, а не получалось.

На работе Антону было спокойно и совсем не странно. Были знакомые люди, знакомое кресло и знакомая удобная чашка, которая правильно ложилась в руку.

Но вернувшись домой, Антон еще десять минут посидел в машине, ничего особенно не делая, – барабанил пальцами по рулю, проверял дальний свет.

Потом поднялся по лестнице, вставил ключ, но тот с трудом вошел на треть и застрял. Антон отошел от обитой дерматином двери. Не его двери. Его – напротив.

Почувствовал себя идиотом и пошел открывать другую дверь. Ключ подошел.

Антон аккуратно зашел внутрь, как будто не к себе. Кинул связку на комод. Но что-то не так, и комод у противоположной стены.

– Алина, – позвал Антон.

– Да, – отозвалась она, но не вышла встретить.

– А комод всегда с этой стороны?

– Да, где ж ему еще? Другого места нет.

«Действительно, негде». Он разулся и прошел на кухню. Там была какая-то женщина в халате Лины. И в тапочках Лины, и даже в ее прическе.

– Вы кто?

– Это я, – ответила Алина.

– Но я вас не знаю, это не вы.

– Знаю, что ты меня не знаешь. Ты все давно на автомате, и я – вот, – Алина показала на себя.

– Мистика какая-то. – Он опустился на кухонный табурет, который оказался немного ниже, чем было раньше. Антон ударился и лязгнул зубами.

– Так бывает, – сказала Алина и закурила.

– Ты же не куришь.

– Курю, – она затянулась, – уже год как. Ты всегда перекладываешь мою зажигалку, прежде чем взять со стола газету.

Антон внезапно вспомнил желтую зажигалку с потертым Микки-Маусом. Он брал ее в руки каждый день и не обращал внимания.

– Но почему ты чужая?

– Потому что вилки на месте ложек.

– Так удобнее?

– Нет, просто разлюбила, – ответила чужая Алина, и Антон забыл, зачем пришел в этот незнакомый дом.

Стена

Познакомились просто: она зашла за шпатлевкой. Консультация не нужна – Соня знает все марки и состав каждой. Это он – новенький, а она тут постоянный покупатель.

Через неделю он спрашивает, что она строит.

– Ремонтирую, – отвечает Соня и добавляет: – Шпатель еще посчитайте.

Он помогает донести ведро шпатлевки.

Некрасивый. Помятый и несвежий. И ведро несет неловко, тяжело несет. Она уже давно научилась носить легче.

Заходят.

От зала остался узкий коридор. Диван-книжка уже не вмещается в разложенном состоянии – она собрала и спала вполовину.

Он смотрит на все это и уходит. Соня опускается на диван, колени касаются противоположной стены с дырами. Сидит так немного и тянется к ведру со шпатлевкой.

Он возвращается уже в сумерках. Приносит крупную наждачку и розу в пакете с кудрявой лентой. Роза красная, а лента розовая с серебристой полосой.

Розу ставит в пластиковую бутылку и начинает шкурить стену. За месяц сходит сантиметров сорок – раскладывают диван.

Проходит грязь, лед и снова грязь. Он протирает в стене дыру, достаточно большую для окна. Покупает раму. Берет гвозди.

– Будем счастливые смотреть на закат. И вот тут повесим фотографии.

Соню передергивает, она смотрит на шпатель у себя в руке.

* * *

Кирилл ставит чемодан на пол, поигрывает ключами на тяжелой металлической цепочке, улыбается.

Красивый. Мощный, загорелый, с выпуклыми венами на руках.

Каждая его хотела, но достался ей. Повезло.

В квартире одна комната, пустая – осматривать особенно нечего. Но Кирилл крепко держит ее за талию и поворачивает в разных направлениях, рассказывая об их будущей счастливой жизни.

– Вот здесь по вечерам будем пить чай. Вон там будем сидеть, обнявшись, и смотреть сериалы. А вот на этой стене повесим фотографии наших самых счастливых моментов.

Она бы вставила в рамку и повесила этот момент, если бы могла.

Кирилл подводит ее к окну, говорит, что внизу, на площадке, будут играть их дети. Прикасается рукой к бедру, оставляя белые следы на коже. Мягко, но настойчиво облокачивает на подоконник. Плевать, что увидят.

Громким хлопком разрывается прозрачная пленка – отогнуть четыре, убрать бумагу, положить фотографию, загнуть четыре, сломать ноготь, перевернуть – криво.

Кирилл берет гвозди.

Первыми вешают свадебные. Сразу и много – в загсе, у Вечного огня, на пароходике. Он держит ее на руках и целует некрасиво, зато страстно.

Потом Турция – фрукты, парео, красный загар. Как он защитил ее от того араба. Ударил не задумываясь, и тот отлетел в бассейн. Столько крови, как будто снимали «Челюсти». Ей было ужасно приятно, что ради нее подвиг.

Фотография вышла красивая. Сделали крупно и повесили.

Потом машина. Куча справок для кредита, но папа подложил ей деньги в сумочку. Банкноты, завернутые в газету с рецептом посола «самых хрустящих огурчиков – детишки будут в восторге, муж станет уплетать за обе щеки». Было стыдно брать, но Кирилл сказал, что глупо отказываться. Нам сейчас нужнее, сказал.

У папы сердце, ему бы в санаторий, но это можно на следующее лето. Успеется.

Кирилл долго не мог выбрать лучшую фотографию с машиной. Лучшие были все – на капоте, за рулем, с ключами в руках.

Потом на этой машине хоронили ее отца. Фотографии