Сказки слепого мира - Вера Сорока

Подходит молодая пара. Расплачиваются. Потом старик.

Потом девочка. Складывает монетки в огромные твердые, как кожаный мяч, руки Ильи Казимировича. Он старается не смотреть на нее.

– Иди, значится, побегай по кораблику, – вытирает кровавое пятнышко с ее лба. – Иди, деточка.

– Немного сегодня людей? Почему так, ведь сезон? – спрашивает Андрей.

– Это хорошо, что немного. Это легче. Вы поднимайтесь, значится, скоро отходим.

Андрей протягивает деньги.

– С вас не возьму.

Андрей с Денчиком стоят на узкой палубе, облокотившись на перила. Рассматривают качающиеся в прибое пластиковые бутылки и людей на причале.

– Слышь, это не твоя Катрин? – спрашивает Денчик.

Андрей присматривается и видит, как она отдает деньги Илье Казимировичу. Он берет, поджимая губы, пропускает ее на борт и отвязывает швартовный трос.

Катя проходит мимо Андрея. Он кричит, пытается поймать ее за руку. Она не замечает. Она улыбается брызгам. Она странно, как будто сломанно, выгибает шею.

Между Андреем и Катей встает Илья Казимирович.

– Ты прости, значится. Не хотел я, чтоб так оно повернулось.

– Как? Что происходит? Пропустите меня к ней.

– Ты до Золотого моста посмотри на нее, а потом все.

– Что значит все? Пропустите.

Илья Казимирович огромной ладонью останавливает Андрея и говорит тихо, как из-под воды.

– Все.

Весь мир у Андрея в расфокусе. И так много вопросов, но вслух невозможно задать ни одного. Потому что придется произнести страшные слова. Страшнее морских мин.

– Все? – только и говорит он. Становится вялым и размытым. Как водоросль.

– А что там, за мостом?

– Море, – пожимает плечами Илья Казимирович.

– Нет, для них что? – Андрей кивает на заплативших.

– Не знаю, Андрюша. Когда меня под винт тащило, побоялся узнать.

Старый прогулочный катер все ближе к бесконечному Золотому мосту.

Андрей смотрит на какую-то неправильно счастливую Катю и идет в рубку. Протягивает деньги.

Илья Казимирович кладет руль немного влево и отвечает:

– Когда-то любил. Как все, – говорит он, не смотря на Андрея. – Но любовь до гроба, может, и существует, а после – точно нет. Ничего там нет.

– Возьмите! Я к ней пойду.

– Когда ее вез, значится, она меня даже не узнала. И твоя не узнает.

Дальше Илья Казимирович смотрит на море. Молчит. Золотой мост – рогатый, огромный, злой – уже почти над их головами.

Андрей набрасывается на Илью Казимировича, заламывает ему руку и вкладывает в ладонь монеты.

Бежит к корме. К остальным. К Кате.

Золотой час, Золотой мост. И золотое кольцо в кармане. Идеальная вышла бы съемка.

Катя оборачивается, смотрит глазами-монетами. Ее накрывает тень моста.

Под этой тенью Катю берет за руку человек с головой шакала, и они пропадают.

Андрея тоже кто-то берет за руку.

Затемнение.

* * *

Илья Казимирович идет по набережной. Ест мороженое в вафельном стаканчике, улыбается солнцу. Сегодня везти некого, он это знает, но все равно подходит к старому прогулочному катеру.

– Значится, отваливай нос на двадцать градусов! – кричит Илья Казимирович.

– Есть на двадцать! – отвечает Андрей.

Они вдвоем выходят в море.

Свет жесткий.

Брак по звуку.

Снимать нельзя.

Но можно жить.

Побег

Аня всегда голодная.

Аня всегда хочет спать.

Аня всегда спешит. С одной работы на другую, потом на третью, потом поспать еще хотя бы 15 минут.

Аня ест в автобусе. Открывает тушенку с белым подмерзшим жиром по краю, достает холодную складную ложку и съедает полбанки за остановку. Аня ненавидит себя даже больше, чем уважаемые пассажиры, своевременно оплачивающие проезд. Но на улице мороз – там не поешь.

Аня замужем по залету. С толстым золотым кольцом из ломбарда и с длинными рукавами – хорошо, что зима. Летом, правда, тоже. Говорит всем, что мерзнет. Но никто не спрашивает. Надо бежать.

Первый ребенок умер. Аня беременна вторым. Тест не делает, но уже купила молоко и йод. Аня верит в народные средства. Пусть и вредно. Аня мечтает о тишине, чтобы никуда не спешить и не вздрагивать.

Аня ходит к женщине. Пожилой уже женщине Нине Павловне. К старухе. Возраст – твой недостаток. Надо бежать.

Нина Павловна просыпается в пять и глядит в потолок. На потолке пенопластовая плитка, на плитке цветы – 18 на каждой и 450 по периметру. Но это только летом. Зимой цветов нет, зимой еще ночь.

Нина Павловна моет тело, которое ненавидит. Приподнимает груди. Расправляет все складки. Раньше складок не было, а сейчас там можно оставить мочалку.

По улице Нина Павловна ходит в перчатках. Не потому что зима – потому что руки. Ужасные коричневые пятна, которые видны всегда, даже без зеркала. Зеркал в доме у Нины Павловны нет.

Муж Нины Павловны умер в супе – инфаркт. Тарелка была красивая, с нежными цветами по ободку. Нине Павловне было жаль тарелку. Еще и ковер пришлось чистить.

Сама Нина Павловна ест мало – не хочется. Ставит на плиту эмалированную кастрюльку с красными маками, включает газ, думает немного и выключает – не хочется.

Нина Павловна покупает в магазине дорогое и вкусное, но оно не жуется, или не глотается, или походит на несоленый рис. Нина Павловна ставит обратно в холодильник, чтобы выкинуть через девять или сорок дней.

Нина Павловна – ведьма.

Здесь начинается рассказ.

Аня прибежала к Нине Павловне, принесла просроченную гречку, мятые консервы и сухое молоко.

– Вот, соцпродукты, – сказала запыхавшаяся Аня, – забрала, пока не растащили.

– Возьми себе, – брезгливо отодвинула Нина Павловна. – Присядь.

Нина Павловна с ног до головы осмотрела помятую Аню и скривилась так же, как от помятых консервов.

– А не хочешь ли ты, Анечка, немного отдохнуть? Пожить в моем теле? Недолго, пару дней всего.

– В каком смысле?

– В прямом. Я тебя поцелую и тобой стану, а ты здесь поживешь пока. За меня полежишь на диване, за меня посмотришь сериалы. Поешь за меня.

Аня была не против за кого угодно полежать на диване и за кого угодно поесть. Лишь бы не бежать.

Нина Павловна поцеловала Аню в губы. Вместе с вонючим дыханием вдохнула в нее свою старость и втянула Аню в себя. Почувствовала пухлые губы и зубы. Свои. Живые. И руки без пятен.

– Ты где живешь-то?

– Вот адрес, – сказала Анна Аркадьевна.

– Ну и чудненько, – сказала Нина.

Вечером Нина вернулась в дом на краю кладбища. Бегом. Потому что могла.

– Ты где шлялась? – спросили с порога.

– На работе, – осторожно сказала Нина.

– Ах ты тварь, – ударили Нину.

Она повалилась на мешки с картошкой, а ее за волосы и на стол. И руки за спиной – не вырваться. Голова бьется о стену, трусы на полу, а по полу таракан. Посмотрел – пошевелил усами. Надо бежать.

Анна Аркадьевна достала все вкусное и принесла на диван. Все только ей – никто не отберет. Она наелась до рвоты и уснула.

Проснулась и поела еще. А потом еще поспала.

Нина не спала всю ночь – боялась новых ударов. Ее пару раз стошнило в зеленое ведро без ручки. Убирать было некогда – надо бежать.

Бежать тихо, чтобы не разбудить то, что храпело рядом.

Написала контакту «мама»: «Я заеду сегодня?»

Хотела поесть, но в холодильнике только полторашка пива, майонез и хлеб. От борща ничего не осталось. Намазала хлеб майонезом и съела так быстро, что вообще не почувствовала вкуса.

Уже на улице пришел ответ: «Только если с деньгами. Иначе на порог не пущу».

Нина посмотрела на свои гладкие руки и поняла, что в них ни капли силы – надо было кого-то моложе, кого еще можно приучить к колдовству.

«Это ничего, – подумала она, – накопления помогут. Заберу их, заберу тело и поживу еще».

Анна Аркадьевна рассматривала свое странное тело и смеялась. Столько наростов и складок, зато ни одного синяка. И бежать никуда не надо. Разве что от смерти.

Нина поехала к Анне Аркадьевне. Аккуратно заглянула в жестянку из-под манки, но ни денег, ни броши не было. Зажгла газ под эмалированной кастрюлькой, но вспомнила, что в холодильнике курица.

– Ты зачем так живешь? – спросила Нина с набитым ртом.

– Как могу.

– Давай обратно, мне так не нравится, – сказала Нина и укусила куриную ногу.

– Не-ет, – улыбнулась Анна Аркадьевна, – я еще тобой побуду. Мне здесь хорошо.

– Деньги хоть отдай, – сказала Нина.

– Подавись. Если б не деньги, ты бы меня бросила так помирать. Не вернулась бы.

– Верно, –